Бирит- нарим (СИ) - Медведникова Влада "Emy Olwen" - Страница 54

   -- Куда же отправишься? -- спросил он.

   Нур-Айя смотрел вдаль, и по глазам не понять было, о чем думает.

  Чем-то схож он с Илку, и все же совсем другой...

   -- Далеко, -- сказал он наконец. -- В Угарит.

  Угарит...

   Это слово так часто звучало на набережных Евфрата, на пристанях и площадях Баб-Илу.Цур, Угарит, Цидон, Ако-- в разговорах эти названия звенят серебром, и все знают, что оттуда везут пурпур и кедры...

   -- Там другое море, -- сказал Лабарту, глядя вниз. Солнечные блики едва приметно дрожали на воде. -- Идешь в Угарит, чтобы увидеть его?

   -- Нет, -- отозвался Нур-Айя, и голос его звучал удивленно. -- Хочу увидеть хозяина Угарита. Он верховный жрец города, и я слышал, что знает скрытое...

   Лабарту откинулся на землю, заложил руки за голову. Слушал, как гость рассказывает про хозяина далекой земли, про богов и неведомые силы. Слушал и смотрел вверх, в подернутое дымкой жаркое осеннее небо. И слова Нур-Айи растворялись в шорохе травы, в дыхании земли и еле слышном плеске воды.

   -- И не задержишься в Баб-Илу? -- спросил Лабарту, когда гость умолк.

   -- Задержусь, -- отозвался Нур-Айя. И добавил с усмешкой: -- Амата устала от пути, мы отдохнем здесь.

   -- Да, -- согласился Лабарту. Солнце лучами проникало в сердце, туманило разум, звало закрыть глаза, заснуть. -- Когда путешествуешь с человеком, дорога всегда длинней...

   Нур-Айя хлопнул ладонью по земле, рассмеялся.

   -- И еще длинней дорога, когда путешествуешь с женщиной! -- сказал он сквозь смех. -- Мы останемся здесь до новолуния или дольше.

   Когда Лабарту простился с гостем, солнце уже коснулось земли. А теперь и вовсе скрылось, -- лишь запад еще горел, и сам воздух, жаркий, алый, казалось, утекал прочь.

  ...уходит солнце, чтобы ночью светить под землей...

   Строки из гимнов привычно вспыхивали и уносились прочь, не оставляя следа в мыслях.

   Дверь отворилась, заскрипела, с глухим стуком захлопнулась за спиной. И вновь стало тихо, -- крики птиц и стрекот цикад доносились с полей, но в доме не раздавалось ни звука. Лабарту прошел через двор, и его шаг был не громче, чем шелест холодного пепла в очажной яме.

   Дом был пуст. Если дышать глубоко и каждый глоток воздуха пробовать на вкус, различимыми становились следы тех, кто жил здесь прежде. Но жилище давно продано, вещи унесены, сняты занавеси и внутренние двери, лишь циновки остались кое-где да пара корзин. На кухне не гремят посудой слуги, из внутренних покоев не доносятся голоса женщин, нет светильников на стенах, и никто не обходит комнаты, зажигая огонь... Такой большой дом, а живут в нем лишь Лабарту и Ишби.

   Двенадцать ступеней вели на крышу, стесанные временем, истертые тысячами шагов. Сколько поколений сменилось в этом доме, сколько раз разливался Евфрат со дня закладки первых кирпичей? Богатое жилище, и вокруг -- хорошие поля, каналы широкие, чистые. И река совсем близко, а за рекой -- вот он, виден как на ладони, -- город.

  А я один тут...

   Лабарту опустился на край покрывала, что служило ему постелью на крыше, и запрокинул голову, стал искать знакомые звезды. Но взгляд скользил, не желая видеть созвездья, небесные письмена теряли смысл, а мысли вновь и вновь возвращались к Баб-Илу.

  Здесь... близко... я родился, но города не было тогда.

   Но сейчас ни на миг не забыть про него. Он виден в ночной темноте, и кажется -- это и вправду рука бога и ворота его. Отблески огня сияют на стенах, и ветер несет гул храмовых гонгов, глухой и далекий. А если пристальней вглядеться и дыхание задержать на пару мгновений, то и душу города можно увидеть, -- из золота она, густой крови и страха.

  "Зачем ты живешь здесь?"-- еле слышно спросила Кэри.

   Голос ее был далеким, словно и впрям долетел из страны, где сосны гнутся от холодного ветра и неприветливое море разбивается о камни.

   Лабарту опустил голову.

   -- Где же мне жить? -- прошептал он. -- Где?.. Если б Ашакку была здесь, я отправился бы к ней...

   ...в степь, чтобы глотком покоя запить душную тяжесть Баб-Илу, позабыть ненадолго...

   -- Но Ашакку здесь нет, а я...

4.

   -- Неужели не понимаешь? -- Зу наклонилась к Ишби, кончиками пальцев коснулась щеки. -- Будет все, чего мы достойны, все, чего пожелаем...

   От волос сестры исходил аромат, темный и сладкий, -- смешивался с запахом масла, с витавшим в воздухе вкусом фиников и винограда. В этом доме рабы проворно сновали средь тонких занавесей, приносили чистейшую воду и плоды на чеканных золотых блюдах, -- и исчезали, стоило подать знак. И трудно было думать о том, что скоро предстоит покинуть эти покои, -- отправиться в обратный путь, по широким улицам и через грязь трущоб, за реку, домой...

   Ишби взглянул на сестру.

   -- Ты живешь во дворце, Зу, -- проговорил он чуть слышно. -- Мужчину, что живет с тобой, ты выбрала сама... У тебя есть все, что пожелаешь. Зачем стремиться к большему, рисковать понапрасну?

   -- Ишби... -- Зу вздохнула, отошла, села на скамью под окном. -- Все, что есть у меня, и все, что может быть -- в мгновение ока исчезнет, стоит хозяину города лишь пожелать. Пока он держит Баб-Илу, все мы как в темном подвале, как в клетке...

  Хоть и старше я на сто лет, говорит со мной, как с младшим, как с ребенком, не знающим мира.

   Ишби пытался найти слова, но все они не имели веса, -- разве возразишь ими, разве заставишь слушать? И потому лишь молча стоял посреди комнаты, полной драгоценных, диковинных вещей, и все холодней, тоскливей становилось на сердце.

   -- Но если б только в этом было дело, могли бы мы терпеть и молчать, -- продолжала Зу. Руки ее расправляли складки одежд, скользили по бахроме и кистям подушек, ни мгновения не стояли на месте. -- Но я хочу большего. Жизнь наша долгая, а сила несравнима с силой людей. Владеющий городом должен владеть им всецело -- царями повеливать и верховными жрецами. Вот истинный хозяин города. Таков ли Лабарту?

   -- Нет, -- тихо ответил Ишби. -- Но...

   -- Нет. -- Зу повернулась к нему и улыбнулась. -- Не таков.

   -- Но ты же убить собралась его, Зу! -- Хотел, чтобы жесткими были эти слова, но голос звучал слабо. И боль, давняя, позабытая, подступала к горлу -- слезы детской обиды. -- Разве...

   Силы собрал, чтоб обвинять и спорить, но не мог произнести ни слова.

  За сто лет не было у меня никого ближе, чем Зу. Никто не был так добр ко мне, и никто...

   Зашуршал занавес, отброшенный в сторону уверенной рукой, и в комнату вошел Хинзу. Остановился, скрестив руки на груди, -- и Ишби растерялся, забыл, о чем хотел говорить. Высок был избранник Зу, и невозмутим, а сила его, не меньшая, чем у Лабарту, давила, -- казалось, сам воздух отяжелел, грузом лег на плечи.

   -- Я знаю, каково это, Ишби, -- проговорил Хинзу. Взглянул, словно ожидал возражений, а потом отошел, сел рядом с Зу. -- От того, что он -- хозяин тебе, и час твоей свободы еще не настал, замутнены твои мысли, и не могут течь вольно.

   Ишби отвел взгляд. Хинзу, прежде едва его замечавший, теперь говорил с ним, как с близким, -- и оттого еще сложнее было подобрать ответ.

   -- Пока он твой хозяин, желать ему вреда -- неразумно и странно, -- сказал Хинзу. -- Но если изберешь другого хозяином, тогда и на Лабарту взглянешь по-иному, и поймешь то, о чем говорит тебе сестра.

  Изберешь другого хозяином.

   Ишби зажмурился, не веря услышанному.

   А Хинзу продолжал, так же ровно, -- словно и не убедить пытался, а вел речь о делах давно известных.

   -- Ты был слишком юным, когда смерть настигла тебя, и человеческую жизнь прожить не успел. Но теперь ты вправе судить и решать. Если захочешь -- будет у тебя другой хозяин.