Бирит- нарим (СИ) - Медведникова Влада "Emy Olwen" - Страница 53

   -- Если бы братья позволили мне остаться!.. Но они непреклонны...

   -- Ты не понял меня, -- прервал его жрец. На мгновение воцарилась тишина, и слышны стали ночные шорохи. Лабарту выпрямился, приготовился коснуться жреца своей силой, но тот продолжил: -- Останься здесь и обещаю тебе -- не пройдет и семи дней, как тебя посвятят в тайны Сина и возведут на первую ступень. Станешь служителем бога, и родне своей будешь неподвластен, сможешь остаться тут.

  Служить богам...

   Улыбнулся, обнажив клыки, -- знал, что темнота его скроет.

   ...я не буду.

   Но не удержался, спросил, и удивления в голосе скрыть не сумел:

   -- Почему? Столько писцов в храме, отчего же ты выбрал меня?..

   -- Я вижу, ты сможешь изучить пути звезд, -- отозвался жрец. -- Все, что нужно для этого, есть у тебя.

  У меня?

   Сколько ни встречал на своем пути гадателей -- тех, что провидят будущее в огне и в текущей воде, в беге облаков и в крови жертвенных животных, -- никто не говорил ему таких слов. Всюду, и в стране меж двух рек, и в горах, и в лесах, далеких и холодных, везде слышал одно: "Чары тебе неподвластны". Смеялся тогда, думал, что люди по невежеству полагают так, не видят, что перед ними -- экимму. Но лишь потом понял, что речи эти были правдивы.

   Но много позже, в степи один из пьющих кровь поведал, что люди не ошибались.

  "Нет,--сказал тогда Лабарту, --я никогда непытался учиться колдовству. К чему?"

   Тогда экимму сидевший рядом, заговорил. Он смотрел в костер, не поднимал глаз на Лабарту, а рассказ сливался с шелестом травы, с треском огня, и, словно в ответ, позванивали бубенчики у входа в шатер.

  "Силы стихий, небес и земли тебе не подвластны,--сказал тот экимму. Амулеты качались в его волосах, одежда была расшита колдовскими знаками. --Лишь чары пьющих кровьпод твоей властью,оникак дыхание с тобой... Но если б захотел научиться другой ворожбе -- не сумел бы. Нет в тебе такого дара. И среди людей и среди экимму бывает так".

   И вот сейчас -- стоял перед ним жрец и звал учиться, постигать пути звезд.

  Но гадающие по звездам не ждут воли божеств и не ворожат, ожидая ответа... Они лишь читают небо, как я читаю таблички...

   -- Что же ты молчишь? -- спросил служитель Сина. -- Дважды я не стану звать тебя.

   Лабарту вновь поклонился. Прикусил губу, гоня прочь воспоминания, наречия степных народов, голоса, звучащие как наяву. Ведь вокруг была лишь жаркая ночь, темные улицы, бессчетное множество людей -- огромный город, величайший, Баб-Илу.

   -- Молчу, потому что не нахожу слов, чтобы благодарить тебя, -- отозвался он наконец. На жреца не смотрел, но говорил легко, нараспев, и знал -- тот верит каждому слову и усомнится не сможет. -- Но видишь сам -- я не смогу остаться.

   Хотел добавить:Когда-нибудь позже, потом, приду...

   Но не сказал этого вслух.

2.

   Ишби шел следом за сестрой. Смотрел вниз, на край ее одежд: то взлетает он, то опадает, открывает на миг браслеты на лодыжках, тяжелые, золотые. Иногда Ишби поднимал голову, касался чарами редких прохожих, -- и те спешили прочь, не успев удивиться, куда идут так поздно ночью женщина под струящимся покрывалом и мальчик в накидке храмового писца.

   Но Ишби едва замечал людей. На душе было тускло и пусто, -- давно знал, что близится этот день, но как теперь поверить, что он настал наяву? Зу рассказала обо всем, коротко, пока собирала вещи в темном доме, опустевшем, ждущем новых хозяев. Не желая прощаться у ворот, Ишби пошел провожать ее, -- и теперь шагал следом, не находя слов.

   В переулке, ведущем к дворцовой площади, Зу заторопилась, пошла быстрее, -- и шаг ее перестал быть плавным, текучим. Ишби знал, отчего заспешила сестра. Сквозь темные стены и тепло людских жизней он чувствовал силу, чужую и грозную. Там, на площади, ждал экимму, и Зу шла к нему.

   Ишби поймал рукав сестры, потянул, -- и та обернулась, замерла.

   -- Ты не передумала? -- спросил Ишби.

   Зу качнула головой. Покрывало соскользнуло с волос, мягкими складками легло на плечи.

   -- Ты еще очень слабая, -- продолжал Ишби, и голос звучал неуверенно, тихо. -- Тебе нужна защита, а Хинзу... сможет ли тебя защитить?

   Зу взглянула на него почти с жалостью, ласково дотронулась до руки, вновь покачала головой.

   -- Не твои это слова, -- сказала она. -- За своим хозяином повторяешь.

  За своим хозяином.

   Ишби опустил взгляд, сжал руку сестры. Но знал -- скоро надо отпустить, иначе придет сюда тот, что ждет ее на площади.

   -- Не бойся, -- шепнула Зу, наклонившись. -- Я долго ждала, пока кончится власть Лабарту, и теперь он не сможет удержать меня.

   Ишби кивнул, по-прежнему не поднимая глаз. Хотел ответить, но слова не приходили.

   Всего сто лет миновало с тех пор, как Лабарту привел Зу в свой дом, -- но вот уже она стала свободной. А Ишби, хоть и старше сестры на двенадцать дюжин лет, -- по-прежнему под властью хозяина. И сам Лабарту не знал, отчего так, говорил лишь: "Связь с детьми сердца бывает разной..." И повторял, в который раз, что лишь шестьдесят зим, не более, отделяют Ишби от свободы. Ишби слушал его и знал, что слова эти правдивы. Но понимал лишь одно -- Зу обрела свободу, и теперь вольна идти, куда пожелает.

   -- Я знаю, Хинзу не даст тебя в обиду, -- пробормотал Ишби, -- но все же...

   Зу засмеялась. Выпрямилась, накинула покрывало на голову, -- зашуршала ткань, скрыла перевитые жемчугом волосы.

   -- Скоро придешь проведать меня во дворец, -- сказала Зу, и, все еще смеясь, устремилась прочь.

   Хозяин ждал его на улице, сидел на земле, возле двери. Дом позади него, казалось, дышал темнотой, -- и, как всегда в последний миг, Ишби потянуло заглянуть, попрощаться с брошенным жилищем. Но поборол себя, подошел к Лабарту, и тот поднялся ему навстречу.

   Хозяин неотличим был сейчас от тысяч горожан -- босой, с завязанными волосами, в простой одежде, лишь пояс узорчатый, яркий, но кто увидит это во тьме?

   Лабарту взглянул на обращенного, и на миг Ишби почудилось, что воцарилась тишина, -- будто и ветер стих, и все ночные звуки замолкли.

   Ишби хотел спросить, готов ли хозяин отправиться в путь, хотел рассказать, что все приготовления завершены, и новый дом ждет их... Но вместо этого ответил на безмолвный вопрос.

   -- Зу ушла, -- сказал он. -- Ушла к Хинзу и станет теперь жить с ним.

3.

   Если смотреть вдаль, то казалось, -- все по-прежнему, как когда-то. Бескрайняя равнина, горизонт тонет в жарком мареве, и сколько хватает глаз -- поля, лоскутное одеяло, расчерченное сетью каналов. Солнце сверкает в воде, тростник шуршит, и запах осени, теплый и щедрый, уносит мысли.

  Как прежде... Три тысячи лет прошло... но все, как прежде...

   Лабарту зажмурился, и прошлое смешалось с настоящим, бесчисленные годы рассыпались, словно песок, -- осталась лишь осень, сбор урожая, сухой шелест травы и вкус пива на губах...

   -- Нет, -- сказал Нур-Айя, и от его голоса разрушились грезы. -- В этот раз держу путь в иные земли.

   Лабарту вздохнул, открыл глаза.

  Хоть и живу сейчасв доме, что стоит среди полей, -- что толку обманывать себя? Не будет никогда, как прежде.

   Они сидели на склоне холма, над водой канала. Кувшин с пивом, опустошенный наполовину, стоял между ними, и солнце лишь начинало свой путь к закату. В такое время, где принять гостя, как не под открытым небом, подальше от сутолоки и духоты?

   Лабарту удержался, не оглянулся, -- туда, где за полями и дорогой высились стены и зиккураты Баб-Илу, темный лабиринт улиц. Затем наклонился, наполняя чаши, и отчего-то тяжко стало на душе, ни солнце, ни простор не радовали больше.