Бирит- нарим (СИ) - Медведникова Влада "Emy Olwen" - Страница 47

   Эррензи, из-за которого люди уничтожили пьющих кровь в земле меж двух рек.

  Его имя должны вспоминать лишь с проклятиями, и он посмел вернуться сюда?! Думал, время скроет то, что сделал?

   -- Я запрещаю тебе пить кровь в Баб-Илу!

   Слова вырвались сами, и оставили после себя горький привкус, -- словно чистый воздух превратился в дым, тяжелый, саднящий. Дым степных костров и очагов в тесных землянках, дым догорающего погребального костра далеко на севере.

  Посмел придти сюда...

   В первый миг Эррензи не ответил, не шелохнулся.

   Лабарту не сводил глаз с давнего врага, ждал. Только сейчас заметил -- нет рабов во дворе, видно, Ишби отослал их, чтобы не услышили люди разговора экимму. А сам Ишби остался возле ворот, и чувства его, спокойные и ровные всего пару мгновений назад, теперь окрасились страхом. Лабарту хотел обернуться к нему, хотел подбодрить хотя бы мыслью, но знал -- нельзя сейчас. Сам себе казался натянутой тетивой, и стрелой, готовой с нее сорваться.

  ТогдаЭррензибыл равен мне силой... теперь же...

   Теперь он могуществом троекратно превосходил Лабарту, и безумием было бросать такому вызов. Эррензи молчал, не отводил взгляда. Глаза его, казалось, темнели, а сила надвигалась, грозила смять.

  Я мог бы быть таким же сильным...Лабарту сжал зубы, сделал глубокий вдох.Какую беду он принес на этот раз? Ишби и Зу здесь, никто не защитит их, кроме меня.Пока этотгородмой-- Эррензи жить здесь не будет.

   Эррензи обернулся и сказал что-то, -- отрывисто и резко, на незнакомом языке. И только тут Лабарту понял, что давний враг не в одиночестве пришел в его дом.

   Со скамьи поднялся демон, совсем юный, -- лишь несколько лун прошло с тех пор, как его обратили.

  Дитя сердцаЭррензи... И во власти жажды.

   Да, юного экимму била дрожь, тени залегли под глазами, волосы потускнели, а взгляд был устремлен в никуда. И все же ни словом не возразил своему хозяину, когда тот положил руку ему на плечо, повел к воротам.

  Эррензи... всегда с обращенными приходит ко мне.

   Разве не так же этот рыжеволосый ниппурец уводил прочь девушку в тот далекий день? Ту, из-за которой разгорелась ссора, ту, из-за которой они кричали друг на друга на берегу канала, не сдерживая ненависти и гнева?

  Он ушел с ней из моего Лагаша...пришел в Урук и там оскорбил богов и людей. И обращенная его погибла, а после...

   А после -- резня, серебряные стрелы, заклятья и холодный огонь, подступающий медленно, все ближе.

   -- Постой! -- Сам подивился, как удалось спокойно заговорить, и голос не сорвался. -- Хорошо. Пусть дитя твоего сердца пьет кровь на улицах Баб-Илу.

   Эррензи остановился у ворот, оглянулся, словно не веря. И во взгляде его, и в каждом движении Лабарту почудились сдерживаемый гнев и презрение.

   -- Но только сегодня. -- Слова давались с трудом, и все же звучали ясно. -- Больше никогда не приходи в мой город, Эррензи из Ниппура.

   Глухо стукнули створки ворот, шаги затихли вдали.

   Лабарту на миг зажмурился, потом перевел дыхание и запрокинул голову. Солнце сияло над головой, не миновал еще самый жаркий час, -- тихо было кругом.

   Ишби, до того стоявший возле входа, сорвался с места, подбежал.

   -- Я не знал, что это Эррензи! -- сказал он. -- Лишь видел -- чужак, а имени...

   Лабарту взял его за плечи, заглянул глаза. Страх все еще горел в Ишби, бился в его сердце.

   -- Я сумею защитить вас, -- проговорил Лабарту. Слова жгли горло, не давали дышать. -- Тебя и твою сестру, сумею защитить, смогу.

   Ишби опустил взгляд, кивнул и ничего не сказал в ответ.

4.

   Сестра слушала невнимательно, словно пересказывал он не важные вести, а сплетни рабов и прохожих на рынке. Поэтому он замолкал то и дело, и тогда Зу поднимала взгляд, улыбалась чуть приметно и кивала, словно говоря: "Продолжай, я жду". Слушая, она не сидела праздно -- выплетала из косы жемчужные нити, причудливые и длинные. Ишби не мог припомнить, видел ли он это украшение на ней прежде, а запах благовоний, пропитавший ее волосы, не похож был на воскурения, дымившиеся по вечерам на домашнем алтаре.

  Так часто уходит она, и так надолго...

   С самых первых дней Зу и не думала следовать за хозяином по пятам, не печалилась, когда он скрывался за воротами, и не радовалась его возвращению. Ишби не мог понять, как такое возможно, -- отчего ее не тянет к хозяину неодолимая сила? Ведь Зу в самом начале новой жизни, отчего же так легко переносит разлуку с Лабарту?

   Он спрашивал об этом сестру, но она только смеялась в ответ. Спрашивал хозяина -- и Лабарту пытался объяснить, сбивчиво и долго, а потом сказал со вздохом: "Впервые со мной такое".

   Сперва Зу просила Ишби сопровождать ее. Они бродили по улицам Баб-Илу, заходили в храмы, блуждали среди торговых рядов. Ишби рассказывал про город, горячий и прекрасный, перечислял названия улиц, показывал чужеземцев, привозящих свои товары и своих богов. Ему было радостно смотреть на город заново, видеть его таким, как видит Зу, вновь чувствовать изумление и любопытство.

   Затем Зу стала уходить одна. Сперва ненадолго -- на час или два. Но с каждым днем все дольше становились ее прогулки, и всегда она выбирала время, когда Лабарту не было дома.

   -- Значит, все верно про него говорят, -- сказала Зу. Ее пальцы двигались плавно, сворачивали жемчужную нить, прятали в шкатулку. -- Вот пришел его враг, и Лабарту отпустил его? И этот Эррензи, ты говоришь, не только ему враг, но и всем экимму? Как можно было отпустить его?

   Ишби опустил взгляд.

   Он плохо запомнил разговор, помнил лишь обжигающие чувства хозяина и силу Эррензи -- похожую на силу Лабарту, но куда мощнее. Эта сила возвышалась стеной, отсекала воздух.

   -- Ты же знаешь, Лабарту не так силен, как мог бы быть, -- тихо проговорил Ишби. -- Если бы он не смог победить...

   -- Но достаточно сильный, чтобы стать хозяином Баб-Илу? -- усмехнулась Зу и захлопнула крышку шкатулки. -- Разве хозяин города не может позвать на помощь всех экимму, здесь живущих? В чем тогда его власть?

   Слова ее были такими непривычными и жесткими, словно не Зу их произнесла, а кто-то незнакомый завладел ее голосом. Ишби молчал, и тишина становилась все дольше, в нее проникали голоса рабов за стеной, шорох занавесей вдалеке, звук шагов.

   Ишби сделал глубокий вдох и встретился взглядом с сестрой.

   -- Совсем недавно ты стала экимму, Зу, -- сказал он, -- а уже знаешь, в чем власть хозяина города? С кем ты говоришь об этом, к кому ты ходишь?

   Зу засмеялась, прижала палец к его губам, остановила слова. А когда заговорила, ее голос вновь стал теплым и текучим, как воды реки.

   -- Зачем тебе знать это? Разве есть кому-то до этого дело?

  И верно... Разве есть Лабарту дело до нее? Он уходит, оставляя ее одну, и, возвращаясь, не спрашивает ни о чем.

   Ишби закрыл глаза и кивнул.

5.

   Никогда прежде Лабарту не приходил в новый храм Сина -- выстроенный недавно на другом берегу реки, возле ворот. Но Нур-Айя, брат Илку, назвал этот храм своим пристанищем, -- и потому Лабарту отправился туда.

   Уходящее солнце окрашивало стены зиккурата алым, и на ступени ложились изломанные тени. С вершины лестницы была видна река, корабли у причалов и первые огоньки, трепещущие по берегам и в лабиринте улиц, -- там, внизу уже сгустились сумерки, померк закатный свет.

   У дверной завесы стоял жрец в длинных белых одеждах, почти беззвучно читал слова гимна. Трое других, помладше, принимали подношения, складывали в высокие корзины и уносили в глубь храма. Лабарту отдал им лепешки и сладкие финики, привычным жестом зачерпнул дым из курильницы у входа и вошел в святилище.