Портрет незнакомца. Сочинения - Вахтин Борис Борисович - Страница 170

Говорилось и о том, что экономические цели программы можно было бы осуществить — они и сейчас осуществимы. Программа оказалась утопией только в силу особых исторических условий жизни нашей страны — в силу отсталости ее социального строя.

По этой же причине полностью утопичной оказалась и программа оппозиции — в условиях другой социальной системы она вполне могла бы послужить делу духовного оздоровления страны и нации.

Программа партии ставит цели перед материальным развитием страны; программа оппозиции — перед духовным; в программе партии нет ничего конструктивного, реального в области духовной культуры, в области развития права и прав, свободы и свобод; у оппозиции мало убедительного в области реформ экономических.

В руках у партии власть, опирающаяся на насилие, прежде всего власть работодателя, экономическая. Укрепляя эту власть, партия уверенно ведет страну к пропасти, заткнув уши и зажмурив глаза. Огромная механическая, слепая мощь!

В руках у оппозиции — власть духовная, самая крепкая власть, обходящаяся без насилия. Оппозиция талантливо и с толком разбирает наше положение, намечает, что необходимо для нравственного выздоровления страны. Но рот ее заткнут. Огромная духовная мощь, лишенная возможности воздействовать на ход событий в стране!

Две громадные силы, бессильные друг без друга сделать свой народ счастливым, не только не ищут сотрудничества, а с ненавистью стремятся уничтожить друг друга. И раздираемая этими силами, в электрическом их поле тащится со своим крестом Россия вот уже много веков, всегда спасая других и никогда — себя.

Всего-то надо — примириться этим двум силам. Вместе сотрудничать. Всего-то это требуется, пустяк, не правда ли?

Да уж. «Пустячок», как же.

Между тем, история России выработала вполне самостоятельную форму политической власти, оригинальную систему, при которой легко организационно осуществить примирение и сотрудничество таких разных начал, как материальное и духовное, коллективное и индивидуальное, которая как нельзя лучше годится для такого сотрудничества. Называется это общественное устройство знакомо и буднично, так что на первых порах и не сообразить, какую оно может играть роль; это устройство называется советская власть, советы депутатов трудящихся, советы народных депутатов.

Вспомним: советы возникали в нашей стране как новая форма организации и власти тех, кто веками был лишен возможности сплотиться и возможности управлять своими собственными делами или влиять на дела всего государства. А таких, лишенных, были миллионы и миллионы. И в этой многомиллионной толще не могло не быть во множестве нераскрывшихся дарований, непробившихся к общественному существованию талантов.

Здесь место остановиться на очень важном вопросе — о равенстве, оно многими сейчас ставится под сомнение.

Мы, действительно, не наблюдаем равенства между людьми — ни физического, ни умственного, ни духовного, ни в смысле талантливости. Один высокий, другой низенький, один сильный, другой слабак, один смелый, другой трус. Умные, глупые, весельчаки, меланхолики, святые, садисты, честные, жулики, бездетные и многодетные, обаятельные и противные, удачливые и невезучие — пестра картина людского состава, все в ней представлено, кроме равенства. И рождаются неравными, и умирают неравными. Но этот очевиднейший факт не дает абсолютно никаких оснований ни для того, чтобы на нем пытаться строить отношения между людьми, ни для того, чтобы видеть в нем оправдание исторического насилия одних над другими — «аристократов» (крови ли, духа ли, красоты ли — все равно) над «плебсом» («массами», «быдлом», «толпой») в каком бы виде и под прикрытием каких идей это насилие ни осуществлялось бы. Да, действительно, люди разные. Но мы еще толком не знаем, почему они разные; у нас нет никаких доказательств того, что наследственность раз и навсегда определяет все качества человека — более того, очень многое говорит за то, что это не так и что род человеческий обречен был бы давно уже погибнуть, если бы поведение каждого человека было бы жестко детерминировано наследственностью. Кроме того, каждый из нас сталкивался в жизни с неожиданностями в поведении даже очень хорошо знакомых людей: умный вдруг сморозит глупость, смелый испугается, меланхолик захохочет, жулик отдаст ближнему последнюю рубашку.

И уж совсем противоречит всему историческому опыту людей объяснение власти одних над другими тем, что одни лучше других умеют властвовать, что таких умельцев немного и они самой своей природой призваны управлять остальным «стадом».

Доказательством того, что люди в своей массе способны замечательно самоуправляться, и были наши советы.

Покажется удивительным, но ни в «стране советов», ни за ее пределами не изучена сколько-нибудь подробно история возникновения этих самых советов, их уставы, структура, протоколы заседаний, решения, печать, словом, — вся их практика и теория. Это относится и к первым советам 1905 года, к советам 1917–1918 годов, и к тем советам, которые сохранили в какой-то степени независимость после 1918 года, и к тем, наконец, советам, которые существуют у нас сейчас. В специальной литературе читаем: «…до сих пор нет обобщающей научной истории Советов 1905 года» и «Специальных книг о Советах первой русской революции на Западе нет». Писалось это в 1963 году, с тех пор положение не изменилось — ни обобщающей истории, ни обстоятельных книг как не было, так и нет. Сотни разрозненных статей, десятки частных вопросов в разных книгах, архивные горы — для будущих исследователей. Я здесь могу лишь в общих чертах охарактеризовать вопрос.

К идее советов Россия была широко подготовлена той незаметной практикой, которая носит название (очень приблизительное) общины, мира, то есть сельским обществом, худо ли, хорошо ли, но старавшимся управлять сообща делами того микромира, который начинался у деревенской церкви и простирался до ближнего берега реки, до недальнего холма, до опушки виднеющегося за околицей леса. Управлять и хозяйством, и образованием, и нравственностью, вершить местный суд и расправу. Практика эта дала пищу размышлениям много более ста лет тому назад, когда искали для России своего особого пути в мире. Многое выяснили усилиями А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, А. Гакстгаузена, Ю. Ф. Самарина и других. Дотошный А. Гакстгаузен написал: «В русском обществе есть органическая связь; в ней лежит столь крепкая общественная сила и порядок, как нигде в других странах». Впрочем, цензура не разрешила перевести на русский язык весь труд ученого немца — читать пришлось либо оригинал, либо перевод французский. К недостаткам русской общины следует отнести слабую защищенность личности от произвола большинства. Видимо, следующий шаг в разработке идей русского национального образца народовластия намечали передовые церковные деятели, но из их среды выдвинулся злосчастный священник Григорий Гапон — прообраз и предтеча Григория Распутина…

В начале 1904 года Григорий Гапон с помощью департамента полиции создал «Петербургское общество фабричных и заводских рабочих» (иное его название «Собрание русских фабрично-заводских рабочих в Петербурге»). Общество это, дитя священника-авантюриста и «передовых» охранников, неожиданно получило очень большое влияние и распространение в столице. Менее года понадобилось отцу Григорию, чтобы организовать одиннадцать отделений общества и поднять сотни тысяч рабочих на шествие к царю с петицией, содержавшей требования не только человеческих условий труда и участия рабочих в управлении делами предприятия, но и созыва народных представителей для участия в обсуждении и решении государственных дел.

Как мы хорошо знаем, 9 января 1905 года верноподданнейшее шествие с прошением (ох, сколько прошений-слезниц, взывающих к здравому смыслу, милосердию и доброте властей, начальства своего написано было впустую на Руси, сколько и сейчас впустую пишется!) расстреляли войска внезапно и чуть ли не в упор. Во главе шествия, как при крестном ходе, двигались полицейские, охранявшие иконы, хоругви и портрет царя. У Нарвских ворот помощник пристава Жолткевич успел крикнуть, когда раздались выстрелы: «Что вы делаете! Как можно стрелять в крестный ход и в портрет царя!» Он был ранен, а шедший с ним рядом околоточный убит. Помощник пристава понимал — если можно в портрет, то можно и в оригинал.