Откройте небо - Сильверберг Роберт - Страница 269

Мы здорово осмелели. В первый день все стояли столбами, мускулы сведены от напряжения, и нам казалось, что вот-вот у робота изменится настроение и он испепелит нас на месте. Но теперь мы чувствуем себя в пещере как дома и даже имели наглость не только заснять на стереопленку все здешние механизмы, но и несколько раз сфотографировать самого робота.

Единственное, на что мы пока не решаемся, это трогать безумно интересующие нас приборы, ведь ежу понятно, что робот – хранитель сейфа и в его программу может быть заложен приказ уничтожать всякого, кто посмеет угрожать этим драгоценностям. Кроме того, со смертью 408б у нас не осталось специалистов, имеющих хотя бы отдаленное понятие о том, с чем мы столкнулись.

Робот еще несколько раз устраивал для нас показ фильма-лекции, и мы переписали его на пленку. С точки зрения археолога, это рай, а не работа: вместо того чтобы, обливаясь потом, выкапывать осколки и обломки, оставшиеся от цивилизации Высших, мы работаем с прекрасными трехмерными изображениями самих Высших и их городов. Вообще, эти ленты вызывают у меня странное чувство. Будто подарили на день рождения машину времени.

Благодаря шару и роботу мы узнали о Высших столько… Раньше и мечтать о таком не могли. Совершенно неожиданно мы узнали о существах, живших миллиарды лет назад, больше, чем наши коллеги знают о египтянах, шумерах или уж вовсе пять минут назад вышедших покурить этрусках.

Каждый раз, когда мы приходим пообщаться с роботом, он разыгрывает одну и ту же странную пантомиму. Тычет перепончатой лапой себе в грудь, потом показывает на нас, потом на звезды. Снова и снова. Пилазинул утверждает, что робот пытается сказать нам о своем желании показать нам дорогу куда-то – к другому сейфу или даже к планете, на которой раньше обитали Высшие. Доктор Хорккк категорически не согласен.

– Робот стремится установить наше происхождение, – говорит доктор. – Он утверждает: ни я сам, ни вы не происходим из системы ГГГ 1145591. Он хочет сказать именно это. И ничего более.

Мне нравится думать, что Пилазинул прав. Но пока что это всего лишь догадки. И я сомневаюсь, что доживу до того времени, когда мы узнаем что-нибудь определенное.

Необходимость общаться при помощи мимики и жестов очень раздражает.

Прошло всего три часа с тех пор, как я закончил предыдущую запись, но за это время все опять успело перевернуться вверх тормашками. Представь себе, робот разговаривает с нами. По-английски.

Стин Стин и меня отправили в пещеру сделать еще парочку снимков одного прибора, потому что первую серию запороли при проявлении. Когда мы вошли, робот возился с чем-то в углу, повернувшись к нам спиной. Он не обратил на нас внимания, и мы спокойно занялись своим делом.

Через пять минут робот выпрямился и, лязгая, подошел к нам. Он протянул одну из своих рук, а другой указал на прикрепленный к первой маленький аппарат. Я подумал, что это оружие, и окаменел.

Медленно, с трудом робот произнес:

– Говорите… слово… сюда…

Я на некоторое время потерял способность ясно мыслить. Стин Стин, судя по всему, тоже пережило сильное потрясение – колебания его мантии были видны даже сквозь скафандр.

– Он действительно говорил по-английски? – спросил я.

– Кажется, да, – ответило Стин.

Робот отчетливо повторил:

– Говорите сюда слова.

Я поднял голову и присмотрелся к той штуке у него на руке. Это было не оружие. Аппарат состоял из трубочки с надписью, на один конец которой был насажен тессеракт – ну, головоломка, четырехмерный куб. Его внутренние грани светились ярко-алым цветом.

– Ваши слова… – сказал робот. – Больше. Сюда.

Понемногу мы начали понимать, что к чему. Робот слушал все, что мы говорили в его присутствии, записывал наши слова, составил себе программу анализа, пережил тяжелую головную боль – и выучил английский. А теперь он хотел, чтобы мы пополнили его словарный запас. «Наверное, – подумал я, трубка с надписями плюс головоломка равняется некоему эквиваленту магнитофона». Я был неправ.

Стин Стин пришло к более верному заключению на долю секунды быстрее меня. Он-она – оно! – оттолкнуло меня, прижало переговорное устройство своего скафандра к светящемуся предмету на руке робота и начало быстро и отчетливо говорить – по-каламориански! Оно успело наболтать туда десяток предложений на своем родном языке, пока я не очнулся, не ухватил его-ее за скафандр и не оттащил подальше от робота.

– Убери свои грязные руки! – взвыло Стин.

– Ты, полено чертово, за каким дьяволом тебе потребовалось говорить по-каламориански?

– Чтобы запрограммировать его транслятор! – последовал негодующий всхрип. – А почему бы ему не научиться говорить на языке цивилизованной расы?

Меня так взбесила воинственная глупость Стин Стин, что я пропустил мимо ушей очень важную вещь, сказанную им.

– Тебе прекрасно известно, что английский – официальный язык этой экспедиции. Когда тебя включали в состав, ты согласилось с этим. Если мы решим пополнить словарь робота, то будем обучать его только одному языку, и этим языком будет…

– Кто-то должен сообщить роботу, что английский – не единственный язык во Вселенной! Вы запрещаете каламорианский, вы угнетаете нас, это преступление, это акт расового геноцида!

– Заткнись, – рявкнул я.

Ну, не было у меня сил проявлять терпимость к этому расовому бреду.

Потом наконец до меня дошла суть происходящего. Транслятор!

Ну конечно!

Трубочки с надписями и головоломки – это не два разных предмета. Это две детали одного предмета, и их нужно соединять. Они работают только вместе. И это вовсе не записывающее устройство, как я подумал раньше.

Это была машина, которая превращает неразвитые языки примитивных рас в язык Высших.

Стин мгновенно поняло, с чем имеет дело, и захотело, нарушая все договоренности, загнать в аппарат свой драгоценный каламорианский. Может быть, это действие способствовало подъему расовой гордости, но, похоже, оно похоронило наши надежды на взаимопонимание с роботом. Теперь в трансляторе сидит дюжина фраз, не имеющих никакого отношения к английскому языку. Ни один транслятор, как бы хорош он ни был, ничего толком не переведет, если его хозяин будет убежден, что бормотание Стин Стин и то, на чем говорят все остальные, – один и тот же язык.

Я предупредил Стин Стин, что, если оно повторит этот номер, я сверну ему шею. Оно посмотрело на меня довольно злобно, но отступило. Судя по всему, оно уже добилось всего, чего хотело.

Я наклонился к аппарату. И понял: я не знаю, что говорить.

Слова не шли с языка. Стин Стин, наверное, произнесло пылкий панегирик каламорианскому народу, перечислило все его непревзойденные достоинства, но я не собирался ему-ей подражать. К тому же во мне проснулась старинная боязнь микрофонов. Я стоял, нелепо согнувшись, и пытался придумать какое-нибудь полезное и достойное заявление.

Робот попытался подбодрить меня:

– Говорите ваши слова сюда.

Я спросил:

– Какие слова? Любые?

Молчание. Хихиканье Стин Стин.

– Меня зовут Том Райс, – сказал я. – Я родился на планете Земля, наша звезда называется Солнце. Мне исполнилось двадцать два года.

Я остановился, думая, что машине нужно время, чтобы переварить эти несколько предложений, давал ей передышку, прежде чем запустить следующую порцию. На самом деле останавливался зря – теперь я это знаю.

– Говорите еще слова, – попросил робот.

– Язык, на котором я сейчас говорю, называется английский, продолжал я.

– Это один из самых главных языков Земли. Мой коллега, обратившийся к вам до меня, говорил по-каламориански. Этот язык используют на другой планете в другой солнечной системе далеко от нас.

Я говорил и видел, как цепочки иероглифов Высших пробегают по поверхности трубочки. Аппарат превращал мою устную речь в письмена Высших.

И транслировал их. Не знаю, облегчало ли это роботу понимание. Когда я пишу «Дихн рууу мирт корп», я фиксирую звуковой рисунок речи робота при помощи нашего алфавита, но ни на шаг не приближаюсь к пониманию этого текста.