Миры Филипа Фармера. Т. 11. Любовь зла. Конец времён. Растиньяк-дьявол - Фармер Филип Хосе - Страница 95

Они уже бежали по причалу. Земная женщина знаком показала Растиньяку, что ей известно, как открыть космический корабль, а амфибианам — нет. Эти сведения она почерпнула из книги, которую отчаянно прижимала к груди. Растиньяк предположил, что она не рассказывала об этом амфибианам. Очевидно, те пока не пробовали выжать из нее информацию пытками.

А значит, то, что она рассказала ему о книге, свидетельствовало о ее доверии к нему.

— Ну так что, Жан-Жак? — произнесла Люзин. — Ты все еще не передумал покинуть планету?

— Конечно, нет, — отрезал он.

— Ты возьмешь меня с собой?

Почти всю свою жизнь он провел под опекой Кожи, благодаря которой его собеседникам сразу становилось известно, лжет он или нет. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не выдать своих истинных чувств. Так что привычка, выработанная за долгую жизнь, одержала верх.

— Я ни за что не возьму тебя, — сказал он. — Во-первых, может, ты и обладаешь какими-то изумительными добродетелями, но я, к сожалению, не обнаружил ни одной. Во-вторых, я не выношу ни твоего пристрастия к крови, ни твоего звериного и совершенно аморального образа жизни.

— Но, Жан-Жак, ради тебя я откажусь от всего этого!

— Разве способна акула отказаться от пожирания рыбы?

— И ты сможешь оставить Люзин, которая любит тебя так, как не полюбит ни одна земная женщина, и пойти с той… с той невзрачной куколкой, которую я могла бы раздавить голыми руками?

— Успокойся, — проговорил он. — Я всю свою жизнь мечтал об этой минуте. Меня теперь ничто не остановит.

Они находились у мостика, который вздымался с причала прямо к гладкой поверхности звездолета. Стражи рядом с ним уже не было, хотя валявшиеся вокруг тела свидетельствовали о нежелании некоторых стражников покинуть свой пост добровольно.

Земную женщину пропустили вперед, чтобы та поднималась первой.

Люзин неожиданно обогнала Растиньяка, выкрикивая на бегу: «Если меня с тобой не будет, то не будет и ее! И звезд не будет!»

Ее нож дважды вонзился в спину земной женщины. И прежде чем кто-либо успел задержать Люзин, она спрыгнула с мостика и скрылась в гавани.

Растиньяк опустился на колени рядом с земной женщиной. Та, протянув ему книгу, тут же скончалась. Он едва успел подхватить выпавший у нее из рук томик.

— Боже мой! Боже мой! — простонал Растиньяк, сраженный постигшим его ударом, несчастьем и печалью.

Печалью и скорбью — по женщине, ударом — от потери корабля и краха всех его надежд на свободу.

К Растиньяку подбежал Мапфэрити и забрал книгу из его вялой руки.

— Она дала нам понять, что эта книга — руководство по вождению космического корабля, — сказал он. — Так что не все потеряно.

— Она, по всей вероятности, написана на языке, которого мы не знаем, — прошептал Растиньяк.

Издавая пронзительные крики, к ним подбежал Арчембод.

— Амфибиане прорвались и спускаются сюда вниз по улице! Бежим скорее к нашей лодке, пока до нас не добралась эта жуткая толпа кровососов!

Мапфэрити как будто не слышал его. Он пролистал всю книгу, затем помог подняться Растиньяку, сгорбившемуся у трупа.

— У нас еще есть надежда, Жан-Жак, — пророкотал он. — Эта книга напечатана такими же знаками, как та, что я видел у известного мне священника. По его словам, она была написана по-еврейски и являлась Священным писанием на исконно земном языке. Должно быть, эта женщина жила в Республике Израиль. Насколько я понимаю, эта республика стала стремительно набирать силу как великая держава именно в то время, когда вы, французы, оставили свою планету.

Они дошли до конца причала и по приставной лестнице спустились на помост, к которому была привязана легкая рыбачья плоскодонка. Пока они гребли к шлюпу, Мапфэрити продолжал излагать свои соображения:

— Знаешь, Растиньяк, все не так уж плохо, как кажется. Если у тебя нет корабля, то ведь его нет и у других. Зато у одного тебя есть ключ ко входу в него и его управлению. За это ты можешь поблагодарить Церковь, которая сберегла древнюю мудрость на тот крайний случай, который невозможно предвидеть, — вроде нашего. Точно так же, как она сберегла секрет вина, которое в конечном счете послужит замечательнейшим способом избавления наших народов от подчиненности Кожам. Это даст им возможность активно сопротивляться амфибианам, вместо того чтобы позволить себе погибнуть в массовой резне.

Нам же тем временем предстоит борьба. И возглавить ее придется тебе. Ни у кого, кроме бескожего Дьявола, нет такого авторитета, чтобы заставить людей сплотиться вокруг него. Как только мы предъявим министру по злонамеренным делам обвинение в государственной измене и засадим его за решетку — и без всяких там официальных устроителей побегов, — то сразу же потребуем всеобщих выборов. Тебя изберут королем ссассароров, а меня, — землян. От этого никто никуда не денется, потому что мы — единственные бескожие, а стало быть, нас не одолеть. А после того как мы победим в этой войне, мы улетим к звездам. Ну, как тебе мой план?

Растиньяк улыбнулся. Улыбка получилась слабой, но все же то была улыбка. Его дугообразные брови изогнулись, придавая лицу прежнее решительное выражение.

— Ты прав, — ответил он. — Я много думал об этом. Человек не имеет права покидать свою родину, пока не уладит на ней все свои дела. Даже если бы Люзин не убила женщину с Земли и я благополучно улетел бы отсюда, моя совесть все равно не дала бы мне спокойно спать. Я бы знал, что в решительную минуту дезертировал с поля боя. Но теперь, когда я содрал с себя Кожу, заменявшую мне совесть, и вынужден взращивать свою собственную, внутреннюю, совесть, должен признать, что мой поспешный отлет к звездам был бы ошибочен.

— А еще, Растиньяк, ты должен признать, что до сих пор все, что ни делалось, делалось к лучшему, — произнес довольный Мапфэрити. — Возьми хоть Люзин: какое бы зло она ни несла в себе, она все же поспособствовала общему благу, удержав тебя на этой планете. Да и Церковь, хоть снова и выпустила на свободу прежнее зло алкоголя, принесла этим больше пользы, чем…

Здесь Растиньяк прервал его, сказав, что не совсем уверен в правильности подобной трактовки событий. И они оба под завывания разъяренных, кровожадных воителей, доносившиеся с причалов, под грохот рушившегося вокруг привычного здания их мира погрузились в самый неистовый и стремительный из водоворотов — в дискуссию философскую.