Нежные юноши (сборник) - Фицджеральд Фрэнсис Скотт - Страница 125

Но не успел он дойти до ворот, как Роуз его догнала – она была в бешенстве, глаза горели от ярости.

– Да, я говорила, что ты – пьяница! – воскликнула она. – Когда ты сказал, что Мэри Деккер умерла от истощения, то обставил все так, будто это Пинки виноват, – ты, который ежедневно напивается до потери сознания! Да разве кто-нибудь может поручиться, что ты вообще соображаешь? И вообще, с чего это ты так заинтересовался Мэри Деккер – она ведь тебе в дочери годилась! Все видели, как она ходила в твою аптеку и трепалась там с тобой до…

Джин, пошедший за ней, схватил ее за руки:

– Умолкни, Роуз! Форрест, уезжай.

И Форрест уехал, притормозив на следующем повороте, чтобы отхлебнуть из фляжки. За незасеянным полем виднелся дом, где раньше жила Мэри Деккер. Перенестись бы сейчас на шесть месяцев назад, и он обязательно сделал бы крюк: узнать, отчего она не зашла сегодня в аптеку, чтобы выпить, как всегда, стаканчик содовой «за счет заведения». Или вручить ей набор образцов косметики, оставленный заезжим коммивояжером сегодня утром… Он никогда не говорил Мэри Деккер о своих чувствах и никогда не собирался; ей было семнадцать, ему сорок пять, и категориями будущего он уже не мыслил, но лишь когда она сбежала в Бирмингем с Пинки Дженни, он понял, что значила эта любовь в его одинокой жизни.

Его мысли опять возвратились к дому брата.

«Если бы я был приличным человеком, – подумал он, – я бы так не поступил. И еще одним человеком пришлось бы пожертвовать ради этой сволочи, потому что умри он через какое-то время – и Роуз обязательно скажет, что это я его убил».

Однако, ставя машину в гараж, он чувствовал себя плохо: поступить иначе он не мог, но все это было так ужасно…

Он вошел в дом; не прошло и десяти минут, как снаружи раздался скрип тормозов останавливающейся машины, и вошел Батч Дженни. Его губы были сжаты, глаза прищурены, словно он старался не расплескать переполнявший его гнев, пока не представится возможность спустить его на намеченную жертву.

– Привет, Батч.

– Хочу вам сказать, дядя Форрест, что не позволю разговаривать с моей матерью в таком тоне! Я вас прибью, если вы еще когда-нибудь будете так разговаривать с мамой!

– А теперь умолкни, Батч, и присаживайся, – резко сказал доктор.

– Она и так чуть с ума не сошла из-за Пинки, а тут еще вы приехали и стали такое ей говорить!

– Это твоя мать стала меня оскорблять, Батч; я всего лишь слушал.

– Она сейчас сама не знает, что говорит, и вы должны это понять.

Доктор на мгновение задумался.

– Батч, а что ты думаешь о Пинки?

Батч замялся; ему было неловко.

– Ну, я с ним не особо… – И дальше уже с вызовом: – Но, как бы там ни было, он ведь мой брат…

– Минуточку, Батч! Что ты думаешь о том, как он обошелся с Мэри Деккер?

Но Батч уже закусил удила и больше не сдерживал галопа своей ярости:

– При чем здесь это? Мы говорим о том, что, если кто обидит мою мать, будет иметь дело со мной! Разве справедливо, когда вы в семье один образованный, а…

– Свое образование я получил сам, Батч.

– Мне все равно. Мы собираемся снова пригласить доктора Берера прооперировать, или же пусть ищет нам кого-нибудь в городе. Но если ничего не выйдет, я приеду и увезу вас с собой, и вы достанете эту пулю, даже если мне придется при этом стоять рядом и держать вас на мушке дробовика. – Он кивнул, чуть задыхаясь, затем развернулся, вышел и уехал.

– Что-то мне подсказывает, – сказал доктор сам себе, – что кончились для меня мирные времена в округе Чилтон.

Он крикнул помогавшему по дому цветному мальчишке, что можно подавать ужин. Затем скрутил папиросу и вышел на заднее крыльцо.

Погода поменялась. Небо покрылось облаками, ветер трепал траву, затем внезапно пошел ливень, почти сразу закончившийся. Минуту назад было тепло, а теперь влага на лбу вдруг стала прохладной, и он вытер лоб платком. В ушах вдруг зашумело, он сглотнул и помотал головой. На мгновение ему почудилось, что он заболел; затем шум неожиданно отделился от него и превратился в нарастающий гул, который становился все громче и ближе, словно рев приближающегося поезда.

Батч Дженни был на полпути домой, когда увидел ее: огромная, черная надвигающаяся туча, нижним концом тащившаяся по земле. Он рассеянно поглядывал на нее, а она росла прямо на глазах, полностью закрыв все небо с южной стороны; виднелись вспышки молний, слышался нарастающий рев. Вокруг поднялся сильный ветер: мимо летали какие-то обломки, сломанные сучья, щепки, что-то крупное и неразличимое в наступившей вдруг темноте. Повинуясь инстинкту, он вышел из машины; к этому моменту устоять на ногах против ветра было уже невозможно, поэтому он побежал к насыпи – точнее, его бросило и прижало к насыпи. Следующую минуту или две он провел прямо в центре ада кромешного.

Сначала возник звук, и Батч стал частью этого звука, поглощенный им до такой степени, что он, казалось, не просто оказался в его власти, а полностью перестал существовать вне его. Это не был набор каких-то разнородных шумов; это был всепоглощающий и всеобъемлющий звук как таковой, словно по струнам Вселенной водили гигантским скрипучим смычком. Звук и сила стали единым целым. И звук, и сила вместе распяли его на том, что было, по его мнению, насыпью; он не мог даже пошевелиться. Приблизительно в этот первый момент его глаза, сдавленные с обеих сторон, увидели, как автомобиль, подпрыгнув, закрутился на пол-оборота и, подскакивая, понесся по полю огромными беспомощными прыжками. Затем началась бомбардировка, и звук разделился – непрерывный пушечный гул сменился треском гигантского пулемета. Батч почти потерял сознание, почувствовав, что становится частью одного из этих щелчков, почувствовав, как его поднимает с насыпи и уносит в пространство, прямо сквозь норовящую выколоть глаза массу летящих веток и сучьев, а затем, на неизвестно какое время, он перестал воспринимать окружающее.

Все тело болело. Он лежал на сучьях в кроне дерева; воздух, казалось, состоял сплошь из пыли и дождя, и он не слышал ни звука; прошло много времени, прежде чем он понял, что дерево, на котором он лежит, было опрокинуто ветром и его колющийся сосновыми иголками «насест» находится всего футах в пяти над землей.

– Ни хрена себе! – громко и с гневом воскликнул он. – Ну ни хрена ж себе! Вот это ветер! Обалдеть!

От боли и страха он стал соображать – и догадался, что случайно встал прямо на корень дерева, который и выбросил его вверх, словно гигантская катапульта, когда огромную сосну выворотило из земли. Ощупав себя, он обнаружил, что левое ухо забилось грязью, словно некто попытался сделать с него слепок. Одежда превратилась в лохмотья, пиджак разорвался по заднему шву, и Батч чувствовал, как он врезается ему в подмышки, когда случайный порыв ветра попытался завершить его раздевание.

Спустившись на землю, он пошел в направлении отцовского дома, но окружающий пейзаж теперь выглядел новым и незнакомым. Это – он не знал, что это называлось «торнадо», – прорубило на своем пути просеку шириной с четверть мили, и когда понемногу стала оседать пыль, он в замешательстве увидал невиданные ранее перспективы. Казалось невозможным, чтобы отсюда можно было увидеть церковь в Бендинге, ведь раньше вокруг росли высокие деревья.

Но где он вообще находился? Вроде бы сейчас он должен быть невдалеке от дома Балдвинов; и, лишь миновав огромные кучи досок, похожие на небрежно сваленные дрова, Батч сообразил, что дома Балдвинов больше не существовало; оглядевшись вокруг, он понял, что исчез и дом Некроуни на холме, и дом Пельтцеров, стоявший пониже. Нигде не было ни огонька, нигде не слышалось ни звука – лишь дождь стучал по поваленным деревьям.

Он бросился бежать. Когда вдали показалась громада отцовского дома, он издал вопль облегчения; но, приблизившись, он заметил, что чего-то не хватает. Исчезли сараи во дворе, а пристроенное крыло, в котором была комната Пинки, срезало, будто косой.