Нежные юноши (сборник) - Фицджеральд Фрэнсис Скотт - Страница 124

– Кошечка звонила мне сегодня утром по телефону, – продолжал доктор, – и сказала, что мамочка совсем о ней не заботится; она попросила меня поискать для нее сиделку в Монтгомери.

– Она не звонила! – Девочка возмущенно прижала кошку к себе; доктор достал из кармана монетку и бросил ее на ступеньки.

– Прописываю хорошую порцию молока, – сказал он, заводя машину. – Доброй ночи, Элен!

– Доброй ночи, доктор!

Когда они отъехали, Джин попробовал снова.

– Послушай, остановись-ка, – сказал он. – Вон там, чуть подальше… Здесь!

Доктор остановил машину, и братья посмотрели друг другу в глаза. Они были похожи: оба обладали крепким сложением, аскетичными чертами лица, обоим было за сорок; отличие было в том, что очки доктора нисколько не скрывали слезящихся, с красными прожилками, глаз алкоголика, вокруг которых расходились густые городские морщины; у Джина же морщины напоминали о бескрайних полях, стропилах и столбах, подпирающих деревенский сарай. Глаза его были яркого и теплого голубого цвета. Но самое резкое отличие было в том, что Джин Дженни был «малограмотным», а доктор Форрест Дженни, несомненно, «образованным».

– Ну и? – сказал доктор.

– Ты ведь знаешь – Пинки вернулся домой, – сказал Джин, глядя на дорогу.

– Да, я слышал, – уклончиво ответил доктор.

– Он ввязался в драку в Бирмингеме и получил пулю в голову. – Джин умолк. – Мы пригласили доктора Берера, потому что подумали, что ты вряд ли… Ты вряд ли…

– Да, я вряд ли бы взялся, – вежливо подтвердил доктор Дженни.

– Но вот что, Форрест… Вот что я хотел тебе сказать… – В голосе Джина появилась настойчивость. – Ты ведь все знаешь – ты сам часто говорил, что доктор Берер ничего не смыслит. Черт! Я и сам всегда так считал! Он сказал, что пуля давит… Давит на мозги, и он не сможет ее извлечь, не вызвав кровоизлияния, и еще он сказал, что не знает, сможем ли мы довезти его до Бирмингема или Монтгомери, так он плох. Доктор ничем не помог. И мы хотели…

– Нет! – ответил брат, покачав головой. – Нет.

– Я просто прошу тебя взглянуть на него и сказать нам, что делать, – взмолился Джин. – Он без сознания, Форрест. Он тебя не узнает; ты его тоже не узнаешь. Просто мать очень уж убивается.

– Она находится во власти примитивного животного инстинкта. – Доктор достал из кармана фляжку, наполненную местной алабамской кукурузной водкой пополам с водой, и отпил глоток. – Мы с тобой оба знаем, что этого мальчишку следовало утопить сразу же, как только он родился.

Джин вздрогнул.

– Да, он плохой человек, – согласился он, – но… Не знаю, как объяснить… Представь, он лежит дома, без…

Как только кровь разнесла алкоголь по всему телу, доктор ощутил порыв: ему захотелось что-нибудь сделать; не идти наперекор своему убеждению, разумеется, а совершить некий жест, чтобы доказать себе, что его умирающая, но все еще не сдавшаяся воля обладает некоторой силой.

– Ладно, я его посмотрю, – сказал он. – Я ему не стану помогать, потому что он должен умереть. Хотя даже его смерти будет недостаточно, чтобы искупить то, что он сделал с Мэри Деккер.

Джин Дженни поджал губы:

– Форрест, а ты уверен?

– Еще бы! – воскликнул доктор. – Разумеется, я уверен. Она умерла от истощения; целую неделю она жила на паре чашек кофе. Видел бы ты ее туфли – по ним можно было точно сказать, что она шла пешком много миль.

– Доктор Берер говорит…

– Да что он может сказать? Вскрытие делал я, прямо в тот день, когда ее нашли на бирмингемском шоссе. С ней все было в порядке, единственной причиной смерти было истощение. А этому… – Его голос дрогнул от переполнявших его чувств. – А этому Пинки она, видите ли, надоела, и он ее выгнал, и вот она попыталась добраться домой! По мне так только справедливо, что спустя пару недель после этого он сам лежит при смерти у себя дома.

Разговаривая, доктор яростно надавил на педаль скорости и резко выжал сцепление; через мгновение они остановились перед домом Джина Дженни.

Это был обычный каркасный дом с кирпичным фундаментом и ухоженной лужайкой, изолировавшей его от фермы, – дом выглядел получше большинства домов городка Бендинг и ближайшей сельской округи, хотя не сильно отличался ни внешним, ни внутренним убранством. В этом углу Алабамы давно исчезли последние усадьбы плантаторов: гордые колонны не смогли устоять перед бедностью, гниением и дождем.

Роуз, жена Джина, встала им навстречу с кресла-качалки на крыльце:

– Привет, доктор. – Она поздоровалась несколько нервно, стараясь не смотреть ему в глаза. – Давненько вы у нас не появлялись.

Доктор несколько секунд смотрел ей в глаза.

– Здравствуй, Роуз! – сказал он. – Привет, Эдит! Привет, Юджин! – Это уже относилось к маленьким девочке и мальчику, стоявшим рядом с матерью; а затем: – Привет, Батч! – коренастому парню лет двадцати, который появился из-за угла, таща в руках большой круглый камень.

– Хотим сделать небольшую стеночку перед домом, чтобы смотрелось поаккуратнее, – объяснил Джин.

Они все по привычке относились к доктору с уважением. Про себя они упрекали его в том, что больше уже не могли хвастать им как знаменитым родственником: «Один из лучших хирургов Монтгомери – вот так вот, сэр!», однако для них он все же оставался образованным человеком, занимавшим когда-то положение в большом мире, пока не совершил профессиональное самоубийство, став циником и пьяницей. Два года назад он вернулся домой в Бендинг и стал владельцем половины местной аптеки, все еще имея лицензию врача, но практикуя лишь в случаях крайней необходимости.

– Роуз, – сказал Джин, – док сказал, что посмотрит Пинки.

Пинки Дженни лежал в постели, в затемненной комнате; под отросшей щетиной виднелись бледные, болезненно искривленные губы. Когда доктор снял бинт с головы, больной издал тихий стон, однако его пухлое тело не пошевелилось. Через несколько минут доктор вновь наложил повязку и вместе с Джином и Роуз вернулся на крыльцо.

– Берер отказался оперировать? – спросил он.

– Да.

– Почему его не прооперировали в Бирмингеме?

– Я не знаю.

– Гм… – Доктор надел шляпу. – Пулю нужно вынуть, и побыстрее. Она давит на оболочку сонной артерии. Это… Ладно, вам все равно не довезти его до Монтгомери, с таким-то пульсом!

– И что нам делать? – За вопросом Джина последовала недолгая тишина; он шумно выдохнул.

– Заставьте Берера передумать. Или найдите кого-нибудь в Монтгомери. Вероятность 25 процентов, что операция его спасет; без операции у него нет никаких шансов.

– Кого искать в Монтгомери? – спросил Джин.

– Любой хороший хирург справится. Даже Берер смог бы, если бы был посмелее.

Неожиданно Роуз Дженни подошла к нему поближе: взгляд был напряженным, в глазах горел животный материнский инстинкт. Она ухватилась за его расстегнутое пальто:

– Док, сделайте! Вы можете. Вы ведь когда-то были таким хирургом, что все остальные, вместе взятые, вам в подметки не годились! Прошу вас, док, сделайте!

Он отступил на шаг назад, чтобы освободиться от ее хватки, и вытянул перед ней свои руки.

– Видишь, как они дрожат? – сказал он с подчеркнутой иронией. – Посмотри внимательней – увидишь. Я не могу оперировать.

– Еще как сможешь, – торопливо сказал Джин, – если немного выпьешь для кондиции.

Доктор покачал головой и сказал, глядя на Роуз:

– Нет. Видишь ли, мои решения теперь подвергаются сомнению, и если что-то пойдет не так, виноватым выставят меня. – Он сейчас слегка играл, так что очень тщательно выбирал слова. – Я слышал, что мое заключение о том, что Мэри Деккер умерла от истощения, подвергли сомнению на том основании, что я пьяница!

– Я такого не говорила! – затаив дыхание, солгала Роуз.

– Разумеется, нет. Я рассказал об этом, чтобы было понятно, что теперь мне нужно вести себя крайне осмотрительно. – Он стал спускаться с крыльца. – Что ж, могу лишь посоветовать пригласить Берера еще раз, а если ничего не получится, пригласить кого-нибудь другого из города. Доброй ночи.