Дочь палача и театр смерти - Пётч Оливер - Страница 34

Кивнув, Магдалена сбивчиво рассказала, что случилось сегодняшним утром. Когда она закончила, Шреефогль задумчиво почесал нос.

– Я и сам терпеть не могу Рансмайера, – промолвил он хмуро. – Он шарлатан и подхалим и наживается на глупости людей. Но, боюсь, в Совете лишь я один придерживаюсь такого мнения. Многие патриции, когда им нужно какое-нибудь средство, идут к Рансмайеру. Не исключаю, что он и сам зарабатывает, продавая сок альрауна. Но эти книги, конечно, совсем другое дело…

– Значит, у вас нет возможности переубедить советников? – спросила Магдалена глухим голосом. – Вы были моей последней надеждой.

Шреефогль вздохнул:

– Проблема прежде всего в Бюхнере. Как вы знаете, первый бургомистр и так невысокого мнения о вашем отце, а после той драки с доктором вряд ли стал благосклоннее относиться к вашей семье… – Он немного помедлил. – Кроме того, мне кажется, Бюхнер хочет на примере вашей сестры преподать остальным урок.

– Что вы имеете в виду?

Шреефогль понизил голос, словно боялся, что его могут подслушать в собственном доме.

– Ну, по всей видимости, он хочет воспользоваться отсутствием Лехнера, чтобы захватить власть в городе. Так или иначе, для судебного секретаря у Лехнера слишком много полномочий. Бюхнер с радостью его оттеснил бы. – Патриций наклонился к Магдалене и взглянул на нее со всей серьезностью. – Вообще-то заседание Совета у нас каждую неделю, но теперь мы собираемся дважды в день. Уже сегодня утром бургомистр в отсутствие Лехнера подписал первые распоряжения. Новые правила об одежде для каждого сословия, запрет на выступления артистов, более строгие часы запрета… Боюсь, этот город ждут суровые времена, – добавил он мрачно. – Многие из советников бегают за Бюхнером, как собачонки. Он воспользуется делом вашей сестры, чтобы раз и навсегда показать, кто здесь хозяин.

– А вы можете вступиться за мою сестру в Совете? – неуверенно спросила Магдалена. – Возможно, вам удастся убедить хотя бы некоторых советников тщательнее все проверить. Так мы выиграли бы время, пока Лехнер и мой отец не вернутся из Обераммергау. Вы все-таки второй бургомистр.

– Титул, хороший только на словах, – отмахнулся Шреефогль. – Не забывайте, всего вторых бургомистров трое. И двое других на стороне Бюхнера. Кроме того, я еще молод и у меня нет связей. Если б я мог поговорить с каждым из советников по отдельности, возможно, у нас был бы шанс. А так…

– Этот город кое-чем обязан моей семье! – вскричала Магдалена. – И вы в том числе! Вспомните о тех ужасных убийствах лет десять назад. Ваша приемная дочь тогда тоже едва не лишилась жизни!

Она была в бешенстве оттого, что ее сестра, очевидно, стала орудием в политической борьбе. Якоб Шреефогль был ее последней надеждой. А теперь, казалось, рухнула и она.

– По части медицинских знаний Рансмайер Симону и в подметки не годится! – продолжала она со злостью. – И мой отец не раз выручал благородных господ. И все равно патриции нос воротят, когда встречают его на улице. А когда темнеет, их добродетельные супружницы тайком спускаются к нам за каким-нибудь снадобьем… Так что ж, теперь все это не в счет – из-за каких-то старых книг? Мой прадед лишь записал в них все то, в чем признались в ужасных муках те несчастные женщины. Дурак тот, кто поверит, что это и вправду колдовские книги!

Магдалена говорила и не помнила себя от злости. Шреефогль растерянно смотрел на нее, наконец кивнул.

– Может, так оно и выйдет, – произнес он задумчиво.

– Вы это о чем?

Магдалена уже жалела о своих словах. Она не могла позволить себе утратить в Шреефогле своего последнего союзника. Но тот подмигнул ей:

– Возможно, мы все же сумеем добиться чего-нибудь от Совета. Я не буду выступать в вашу защиту. Вы сами это сделаете.

– Я? – Магдалена растерялась. – Но ведь я жена простого цирюльника, а…

– А уверенности и силы убеждения вам не занимать, как вы только что доказали, – отмел ее возражения Шреефогль. – Знаю, не каждый день кто-то из низов выступает перед Советом. Но именно потому, что это необычно, господа советники могут к вам прислушаться. Кроме того, вы только что подали мне идею, как нам ответить на эти обвинения.

Он вполголоса рассказал ей о своем плане. Магдалена внимательно слушала.

– И вы всерьез полагаете, что Совет станет меня слушать? – спросила она потом.

– Не стану говорить наверняка, но можно хотя бы попытаться. Сегодня вечером у нас очередное заседание, будьте наготове. – Шреефогль взял Магдалену за руку и крепко пожал: – Да поможет Господь вам и вашей сестре. Боюсь, если этот наш план провалится, даже я не смогу помочь вашей семье.

8

Петер провел кусочком угля тонкую линию по листу бумаги.

Он сидел на берегу Аммера, прислонившись к большому камню и подставив лицо послеполуденному солнцу. На коленях у него лежала стопка чуть помятых листков, не исписанных с обратной стороны, которые дал ему Георг Кайзер. Петер пытался по памяти нарисовать изображение, которое увидел в одной из книг в библиотеке учителя. Мальчик работал над рисунком второй день; некоторые наброски он уже выбросил, но в этот раз был доволен. На рисунке было изображено женское тело в разрезе с нерожденным ребенком во чреве, похожим на спящего маленького Иисуса. Петер улыбнулся, добавил несколько последних штрихов, и рисунок был готов. Рисование всегда придавало ему сил. Он мог с головой погружаться в это занятие и отрешаться от жестокого мира. Мира, в котором ему, сыну простого цирюльника и внуку палача, жилось не так радостно.

Петер отложил рисунок и посмотрел на Аммер. Он сидел недалеко от моста, у небольшой и укромной бухты. Погруженный в раздумья, мальчик смотрел на листья, как они, подхваченные течением, уносились в сторону дома. Петер стиснул зубы и с трудом сдержал слезы. Еще утром отец спрашивал, нравится ли ему в новой школе, и поначалу Петер отвечал уклончиво. Но когда он захотел рассказать, как тоскует по дому и по маме, явился какой-то человек и позвал отца и Георга Кайзера на собрание в трактире. Говорили, что в деревне обнаружился еще один убитый…

Петер со злостью швырнул камешек в воду и стал смотреть, как расходятся круги. Он так обрадовался, когда отец сказал, что останется в Обераммергау еще на какое-то время… Но его здесь как будто и не было. Они с дедом вечно пропадали из-за жутких вещей, которые происходили в деревне. Петеру даже ночевать у отца не разрешили! Потому как отец хотел, чтобы он привык к дому Кайзера. Не то чтобы Петеру там не нравилось. Учитель был к нему очень мил; Петер, когда бы ему ни захотелось, мог заходить в библиотеку и брать книги или писать у себя в комнате, читать или рисовать. Один раз Кайзер даже дал ему отдельный урок латыни. Это было куда интереснее, чем на занятиях в Шонгау, где большинство учеников не могли даже воспроизвести по памяти катехизис, не говоря уже о нескольких строках этого римского поэта Авиана, чьи басни так полюбились Петеру. Одно оставалось неизменным: у взрослых не было времени, а дети в подавляющем большинстве дразнили его, потому что он отличался от них.

Что в Шонгау, что в Обераммергау…

Еще один камешек плюхнулся в воду. Петер вспомнил эти два дня, проведенных в деревне. Кайзер для начала представил его всем и пригрозил взбучкой каждому, кто вздумает обижать новенького. Потом он назвал Петера выдающимся учеником, который немалого добьется в этой жизни и, возможно, даже попадет в университет. Хуже просто быть не могло. На Петера уставились шестьдесят пар глаз: частью пустых от тупоумия, частью полных ненависти. Уже тогда Петер понял, что в Обераммергау будет ничуть не легче, чем в Шонгау.

Даже тяжелее…

Раздался пронзительный свист, вырвав Петера из задумчивости. Не успел он подняться и спрятать за пазухой рисунки, как в бухту спустились трое мальчишек. Судя по прутьям и бечевкам у них в руках, они искали хорошее место, чтобы порыбачить. При виде Петера они заголосили наперебой.