Российская империя 2.0 (сборник) - Злотников Роман Валерьевич - Страница 34

– Маша, – говорю я. – Маша…

Делаю шаг вперед, завожу сладкую, липкую, всю в начинке, правую ладонь за спину, а левой рукой обнимаю ее. Маша в то же мгновение отводит правую руку с пакетом за спину, а левой обнимает меня.

Ее волосы источают запах цветущей липы.

И вот тогда мы первый раз поцеловались. С полными ртами начинки от вишневого пирога. В свете фонаря у ангара для боевых амфибий. Под бешеный стрекот псевдоцикад. Едва различая окружающее за пеленой пуховой метели.

Мы целовались целый час, не расцепляясь.

Да и потом едва расцепились.

Я люблю ее, я с ума от нее схожу, она лучший в мире человек!

Потом мы доели пирог, весь пирог до последней крошки, и Маша отправилась к себе.

Я же все-таки попытался добраться до нужного кабинета, до сейфа, до… Неужели целый час? Как это никто меня не хватился, ведь у нас тут такое творится!

Да, кстати, она согласна. Еще бы! Как бы она могла не согласиться, ведь мы одно целое, нам порознь жить нельзя. Мы… мы не целуемся, мы воссоединяемся.

В голове у меня цвели сады, распускался салют, звенели ручьи, соловьи хором читали стихи.

У самого входа в корпус ноги мои вдруг лишились сил. Я рухнул ничком, ударился головой о дверь, чудом не потерял сознания. Странно: и руки не слушались меня. Веревки, а не руки! Ха-ха! Как весело!

Будет ссадина, наверное.

Сознание плыло в океане восторга, и вдруг со дна, из глубокой впадины, как древнее морское чудовище, мне явилось слово «парализатор». Я потянулся было к кобуре, но тут салют рассыпался миллионом рубинов прямо у меня в черепе.

…Этот человек был мне определенно знаком.

Я видел его всего один раз, давно, на экране. Мне показали тогда сквернейшего качества фото. И объяснили: чудо, что хотя бы такое фото удалось добыть. Люди подобного рода деятельности стараются не светить свою внешность. Но если ты попался, то тебя сфотографируют принудительно.

И его сфотографировали. В камере предварительного заключения орбитальной тюрьмы на Нептуне. Ровно за двадцать минут до побега.

Сухощавый блондин, лоб высокий, усы и бородка аккуратно подстрижены, шрамик загибается от уголка рта вверх, словно бы нескончаемая усмешечка. Дистиллированно-чистый скандинав.

Теперь он стал на двенадцать лет старше. Мало что изменилось. Разве только на правой щеке у него появилось два бурых пятна неправильной формы. Зараза какая-нибудь? Здесь в сезон дождей заразу подцепить проще, чем сходить по малой нужде. Человек для местной инфекции – тварь желанная, вкусная и питательная. Одних только возбудителей болотной лихорадки аж восемнадцать видов соревнуются между собой за столь лакомую территорию…

Поболел, стало быть, любезный.

Это понятно: в наших гиблых местах очень непросто заслужить должность доверенного помощника при нарколорде Ли Дэ Ване. Придется пройти через трудности и лишения… разного рода.

Полагаю, через пару минут он меня убьет. Ну, или не сам, а кому-нибудь из шестерок отдаст приказ: «Этого – во двор!» Скоро же кончилась моя службишка…

Господи, Маша-то где?

Я успел испугаться за нее, но еще не успел испугаться за себя, когда Харальд Юхансен заговорил:

– Этих шестерых – во двор. Бесполезны.

Он говорил по-русски, без особого акцента. Знал, что я слышу его. Кто-то сбоку – я не видел, кто именно, перевел его слова на японско-корейско-китайское арго, которым пользуется на этой планете сволочь с плантаций мико.

Я лежал на боку в страшно неудобной позе, руки связаны за спиной. Кобура на бедре, кажется, опустела… Где я? Санчасть. Передо мной на полу тело Роговского с дыркой в виске. Чуть дальше – тело Игнатьева с дыркой во лбу. Крови вытекло немного, просто маленькие темные пятнышки.

За спиной у меня шум. Плачет кто-то.

– Девчонок пожалейте! Да что они вам! Они же для вас безопасны! – слышался голос дьякона.

Попадья где-то рядом с ним произнесла то же самое по-английски, потом по-испански, а затем ее ударили, и что-то булькнуло у нее в горле. Может быть, она напилась собственной крови, я не видел…

– Молитесь, – негромко произнес священник.

– Я тебя люблю, Максимушка! Ты слышишь, я тебя люблю! – крикнула дьяконова жена.

– Папа… Папа!

Их вытолкали.

Юхансен спокойно посмотрел на меня. Долго не отрывал взгляда, видимо, хотел убедиться, что я понимаю суть происходящего. Потом вновь глянул мне за спину.

– Сейчас их убьют, Марина Николаевна…

Сейчас же у самой двери прозвучали выстрелы. С десяток одиночных. Не больше. У Ли Дэ Вана работали профессионалы, предпочитавшие не тратить патроны зря. Супруга Сманова протяжно застонала.

– Аха, уже все… – хладнокровно отметил Юхансен. – Мы могли бы… как это?.. оске… ос-кве-рнить… да, осквернить женщин и девушек, это было бы правильно. Мы могли бы ос-кве-рнить и вас. Вы жена нашего врага, это было бы очень правильно. Но на них недостаток времени. А про вас просили не трогать. Не жалко! Но вы запомните, что проиграли, что русские мужчины не оборонили вас. Вы должны помнить.

Сманова неожиданно спокойно ответила ему:

– Я не боюсь тебя. Бог привел тебя к нам за грехи наши, Бог же нас и защитит, а тебя и казнит за твое жестокосердие. Я совсем не боюсь тебя.

Юхансен пожал плечами, показывая: что ему Бог? Бросил своим пару слов. Это я понял: «Увести, запереть».

– Теперь ты, – скандинав вперился в меня. – Я уважаю силу и храбрость и больше не уважаю ничего. Я знаю тебя сберечь… сберечь солдата… спасти вашего солдата, когда мы захватили его. Сильный человек. В смерти боязни не имеешь. Уважаю тебя.

Он замолчал. И очень хотелось мне сказать ему одно-единственное слово: «Собака!» Но грубостью я бы унизил себя. Поэтому я ответил со всевозможной учтивостью:

– К сожалению, не могу ответить вам тем же.

Юхансен расхохотался.

– Среди вас попадаются неплохие экземпляры! Воля есть, отвага есть, сила есть. Только свободы нет: все вы чьи-то служите… лы? Нет… – Он помолчал, подбирая слово. – Все вы слуги кого-то: Бога, царя. А слугой быть недостойно.

– Ну конечно, – пробормотал я, – если ты не слуга беса…

Он опять засмеялся.

– Все, достаточно терять время. Мы не варвары, у нас иная культура…

«Собачья», – мысленно прокомментировал я.

– …поэтому я дарю тебе жизнь. Сильные должны жить, прочим следует умереть. Ты будешь жить.

– Но… как же… Мы же о другом договаривались… – послышался голос Моисеенко у меня из-за спины.

И вот ему-то я все-таки крикнул:

– Пес! Пес!

Потому что, выходит, только он мог убить Роговского с Игнатьевым, а потом отключить следящую аппаратуру и управление тяжелым оружием. Только он мог пустить бойцов Ли Дэ Вана на заставу. Я-то, по всему видно, жив лишь случайно: торопился гадина, до смерти прибить меня не успел.

А Юхансен даже отвечать не стал. Посмотрел куда-то в направлении гадины да развел руками. Мол, о чем только люди не договариваются… и что?

Военврач смачно плюнул у меня за спиной. Потом пнул меня под ребра. Ну, разумеется. Просвещенный знаток поэзии, любитель прогулок на природе.

Господи, как там Машенька? Сохрани ее, Господи!

– Это мне интересно. Сильный, живой, беспомощный… Это мне интересно, – продолжил Юхансен. – Пусть будет игра.

Он сделал знак своим бойцам, бросил пару слов, и меня моментально раздели до трусов. Ком одежды отпихнули под шкаф. Развязали мне руки, поставили на ноги. Пол неприятно холодил мои босые ступни.

Скандинав, критически осмотрев меня, остался доволен:

– Хорош. Спортсмен. Хочешь броситься в меня прямо сейчас? Будем драться один на один.

– Нет.

Он ухмыльнулся.

– Хитрый. Думаешь, шанс у тебя есть сам в одиночку победить нас? Не хочешь смерть взять сразу? Хитрый очень.

До чего же отвратительно, когда человек знает твой язык на четыре пятых и калечит его чуть-чуть, самую малость. Как если бы собаке отрубили пальцы на всех четырех лапах. Пока лежит – не видно, но когда захочет подняться…