Российская империя 2.0 (сборник) - Злотников Роман Валерьевич - Страница 33

Через час дневальный доложил: заезжий майор пошел в уборную, сидел там, сидел, а потом сполз с унитаза и валяется рож… то есть лицом в пол, весь синий. Непонятно, что это такое.

– Что? Видимо, следы огорчения, – мрачно ответил Роговский. – Вязьмитинов, срочно его к врачу.

Тело майора Малеева принял в санчасти доктор Моисеенко. Равнодушно осмотрел синюю рожу, пощупал припухлость у кадыка, приподнял веки, послушал пульс.

И вдруг заинтересовался.

Осмотрел вены. Надавил Малееву под носом.

– Хм… – сказал он профессионально.

Велел раздеть.

Раздели. Осмотрел по новой с головы до пят.

– Господа… от микоина он был бы как буйнопомешанный. От настойки на частунчике смеялся бы, не переставая, а потом заснул бы сном праведника. От самогона на корнезобах тупо блевал бы до полного очищения. От желтяничного порошка… мы бы уже наблюдали летальный исход. От буббырного виски до рассвета гонял бы чертей. От обычной сивухи – вы и сами знаете. От бармалеевки рожа зеленеет, от олдевки белеет, от марьинки краснеет, от геворкяновки идет полосами, а у него сапфирно-синяя. От героина, кокаина и прочее ретро по списку… это даже скучно. Кто-нибудь способен продолжить перечисление? Видите ли, если это то, что я думаю, то милейший капитан восстанет из мусорной россыпи лишь к завтрему и сейчас же отправится под трибунал. Если, конечно, вообще восстанет.

– Нюшняк бородавочный? Ну… если немного подкисший, то он… того… – выдвинул версию Саша Игнатьев.

– Эх, молодость-молодость! – укоризненно молвил Моисенко. – От нюшняка колдобит, но не плющит. Капитан бы сейчас с крыши казармы петухом кричал, а он в бессознанке и ни звука. Кстати, когда подкисает, следует сушить… А если не высушил, в глазах двоится, но и только. Надо же знать такие вещи.

– Простите, – смутился Саша. И малость покраснел, по-моему.

Я молчал. Ну не знаток!

– Это должна быть вытяжка из спор терранского бешеного груздя. Как старший по званию, приказываю обыскать его барахло. Там должны быть такие ампулы…

Указательным и большим пальцами он показал в воздухе, какие именно.

– Это неблагородно! – воскликнул, отстраняясь, Игнатьев.

А я так же молча перетряхнул форменный китель и бриджи капитана.

Неблагородно, спору нет. Но Саша даже представить себе не может, что с людьми бешеный груздь делает. И еще того меньше он представляет себе, какая метка появится в личном деле офицера, по поводу которого у военной полиции появились подозрения – хотя бы только подозрения! – что он участвует в наркотрафике, притом в элитной части «ассортимента». У нас в училище одного взяли с поличным и отправили на каторгу. А другой, кажется, всего лишь не сообщил начальству, что видел, как товарищ… в общем, не более чем видел. Сам не торговал и к зелью не притронулся. Но его отчислили, посадили на полгода и выдали волчий билет по части любой госслужбы, особенно военной. В Империи с такими вещами не шутят.

Поэтому я искал тщательно. Вспорол подкладку. Прощупал погоны. Это надо найти до того, как найдет полиция, притом найти при свидетелях. Составить акт. Запереть найденное в сейф. Доложить по команде.

Давайте сделаем все как надо, ребята. Иначе потом с нами самими сделают как не надо.

Вот они – три большие ампулы с какими-то еще непонятными символами, нанесенными красной краской.

Моисеенко взял их у меня, пригляделся к символам и произнес с видом нумизмата, увидевшего настоящий ефимок с признаком:

– Из свежих спор. Собранных в месяц туманов. Концентрированная! Нисколько не разбавленная. Можно сказать, джокер во вселенной грез…

– Что? Как? Что это такое? – не понял Игнатьев.

– …он же двадцать лет каторги на рудниках Цереры. Или двадцать пять, если немного не повезет с судьей, – спокойно разъяснил Моисеенко. – И, возможно, скорая смерть от передозировки. Пятьдесят на пятьдесят: либо очухается к утру, либо аллес гут к тому же сроку.

Я сейчас же отправился за Роговским. Черт-те что! Офицер Империи – тяжелый нарк. Как он прошел-то через сеть медицинских проверок? Здесь, конечно, не метрополия, но все же.

И откуда Моисеенко знает все это? Обычный военврач. Им что, в Медакадемии спецкурс читали: быстрая и безошибочная классификация наркотиков? Курсанты, сегодняшняя тема нашей лекции – старый добрый героин. Такая, знаете ли, архаика в мире синтетических новинок…

Роговский, даром что тяжелый интроверт, вник в ситуацию моментально.

– Моисеенко, Игнатьев, составляем протокол изъятия. Вязьмитинов, вот магнитный ключ от командирского сейфа, а вот второй – от кабинета, немедленно отнесите туда ампулы. Игнатьев, голубчик, как только закончим с протоколом, сейчас же берете патрульный антиграв и отправляетесь в штаб отряда с нашим милейшим синеголовиком, а оттуда доставляете аналогичного специалиста в сверхсрочном порядке.

Саша переспросил:

– Не лучше ли дождаться военной полиции?

– Не лучше, Александр Антонович. Во-первых, это приказ. Во-вторых, что там будет думать полиция, это ее дело, а у эскулапов отряда все-таки больше шансов откачать нашего драгоценного гостя, нежели здесь, в условиях санчасти на заставе. Не так ли, господин военврач? – Роговский недолюбливал Моисеенко и по имени-отчеству никогда не звал. Всех звал, а его – нет. На вопрос «почему?» холодновато отвечал: «Мне претит эстетическая всеядность». Что он имел в виду?

– Пожалуй, так, господин поручик.

Моисеенко отвечал Роговскому такой же холодностью.

– Наконец, в-третьих… пока это неразумное создание, – он показал на майора, – путешествует по лабиринтам подсознания, сюда к нам, грешным, может явиться кто угодно с чем угодно наперевес. Аппарат-то подключен и функционирует.

– И отсюда… куда угодно… – тихо произнес Моисеенко.

– Совершенно верно, хотя и практически неосуществимо, пока калибровка внутренних координат отсутствует. Вычислить ее без спецаппаратуры – задачка для небольшого института… Господин военврач, ради ускорения процесса дописываем протокол, и сейчас же связывайтесь с полицией. А я доложу в штаб отряда. Сергей Дмитриевич, отчего вы все еще здесь? Любопытствуете?

…От санчасти до корпуса, где у нас учебные классы, оружейка и кабинет начзаставы, всего-то сотня шагов.

Фиолетовая темень. Три фонаря освещают плац и спортплощадку. Клумба в обрамлении кустов, подстриженных под полубокс, по вечной армейской моде. Дремлющая башня арткомплекса. Лютый концерт псевдоцикад, которые в сезон великой суши стрекочут круглые сутки. Гряда тополлерий у входа в ангар для боевых амфибий. Пух от этих деревьев гуще и плотней, чем на Земле, в тридцати метрах ничего не видно.

Кто-то идет мне навстречу.

Маша. Все волосы в пушинках. Несет большой бумажный пакет.

Мы останавливаемся друг напротив друга, между нами всего шаг. Очень близко.

– Я… я… знаю, что вы там… все… задержались до ночи… и я… хотела вот… вам… вишневого пирога… немного…

Она зачем-то открыла пакет и продемонстрировала: вот он, вишневый пирог! Смотрите! Действительно он, а не что-нибудь другое. На аккуратные квадратики разрезан.

А я как раз пропустил ужин. И так мне ударил в ноздри аромат этого пирога, что я, не думая о приличиях, схватил кусочек и сейчас же слопал. А потом еще один. Маша хихикнула. Мне сделалось стыдно. Что бы ей сказать такое? Позарез нужны мудрые слова серьезного мужчины.

– Очень вкусно. А вы… вы… вы тоже съешьте кусочек. А то мне неудобно одному.

Она посмотрела на меня с удивлением, но послушалась. Мне все никак не шли на ум мудрые слова. Через два дня на заставу вернется ее отец. Я буду просить у него руки Машеньки. Но сначала мне бы спросить у самой Машеньки, она-то согласна или нет? И вот как у нее спросить об этом посреди ночи на улице и с этим… неудобным пирогом…

– Еще возьмите, – говорит она.

А я и предыдущей порции не прожевал. И почему-то мне кажется, что именно сейчас – самый удобный момент, хотя момент, конечно, страшно неудобный.