Умм, или Исида среди Неспасенных - Бэнкс Иэн М. - Страница 83

Не иначе как это изображало джаз.

Второй час близился к концу.

Я изо всех сил старалась не отвлекаться, но время от времени мысленно возвращалась к событиям прошлой ночи, к будничному рассказу Жобелии о тех способностях, которые раньше мнились чудесами, подвластными лишь мне одной, – благословенный недуг, непостижимые заговоры хворей, – а теперь, как выяснилось, были унаследованы мною от прародительниц по женской линии, включая саму двоюродную бабку. Проливало ли это свет на мои ощущения, сопровождающие любое предвидение? Трудно сказать. Мои видения теперь укладывались в определенную схему, но загадка все равно не находила решения.

Если Богу было угодно именно таким способом вершить Свои чудеса, что из этого следует? Я не могла отделаться от мысли, что Сальвадор прав по меньшей мере в одном: нам не дано постичь Божий промысел. Мы можем лишь всеми силами стремиться к постижению, не прикрываясь невежеством и не переоценивая пределы нашего знания. Вот я и подталкивала себя к решению нынешней задачи, чтобы раскопать в прошлом ключ к настоящему.

И раскопала.

В газете «Глазго курьер» за 30 сентября 1948 года. Хорошо, что я сидела; приступ головокружения, вызванный наследственным прозрением, так и не стал для меня привычным, хотя в последние дни накатывал с удручающей частотой. Сначала у меня поплыло перед глазами, но я терпеливо ждала, когда это пройдет.

Я продолжила чтение, ни слова не сказав Топеку, который тоже читал свою полосу, а может, только делал вид.

Слова плясали перед глазами. Пришлось еще раз прерваться.

– Дочитал! – объявил Топек.

Я с улыбкой развернулась к нему, удивляясь, почему он не слышит, как у меня колотится сердце.

– Отлично. – Я убрала фиш в каталожный ящичек. – Сделай одолжение, Топек, узнай у библиотекаря, нельзя ли выпить стакан воды или чаю прямо здесь, за столом, чтобы не терять времени. Ужасно пересохло в горле…

– Момент! – Топек подскочил, как на пружине.

Проводив его взглядом, я достала все тот же фиш и сделала несколько распечаток. Потом быстро просмотрела другие газеты. В них публиковались аналогичные сведения, но «Курьер» приводил больше подробностей: его корреспондент взял эксклюзивное интервью у бабки рядового Блэка. Я подошла к соседней полке и достала ящичек с газетами за октябрь.

В субботу, второго числа, «Курьер» вкратце сообщил, что рядовой Блэк все еще находится в розыске, а подвергшийся нападению офицер, госпитализированный с сотрясением мозга, пошел на поправку.

На той же полосе мне бросилось в глаза знакомое имя: оказалось, это название грузового судна. Из заметки следовало, что пароход «Сальвадор», водоизмещением 11,5 тысяч тонн (порт приписки – Буэнос-Айрес), вышел из доков Гоувэна утром 28 сентября рейсом на Квебек-Нью-Йорк-Колон-Гуаякиль, но попал в сильнейший шторм у Внешних Гебридских островов и, получив механические повреждения корпуса, вынужден был взять обратный курс на Глазго. В трюмах находились железнодорожные вагоны и другие транспортные средства, предназначенные для отправки в Южную Америку. Несколько железнодорожных вагонов, закрепленных на открытой палубе, смыло за борт во время шторма.

Боже.

Я перечла заметку о пароходе «Сальвадор» и закрыла глаза.

Моего деда смыло за борт в железнодорожном вагоне?

Мы вернулись домой к Топеку. Стивен, еле ворочая языком, сообщил, что нас домогался некто «Умер-След» – ха-ха-ха! – и просил перезвонить ему домой.

Я тут же бросилась к телефону. Мистер Уомерследж сказал, что серийный номер на десятифунтовой банкноте значится среди номеров купюр, похищенных из какой-то воинской части в сентябре 1948 года; возможно, банкнота представляет несколько большую ценность, нежели ему показалось на первый взгляд, и он готов предложить за нее пятьдесят фунтов. Со словами «спасибо, надо подумать», я повесила трубку.

Последний, весьма шаткий камень из основания моей веры в деда скатился на землю, и мир, каким я его знала, начал оседать, словно не ко времени выросший сугроб. Топек принялся меня тормошить: эй, а как насчет, типа, выпить, теперь-то можно, пошли, что ли?

И я, само собой, сказала: пошли.

Глава 27

Я надеялась залить свои мучительные раздумья алкоголем, но не тут-то было.

Сделав пару телефонных звонков, я, как и обещала, присоединилась к Топеку и его друзьям, но, пока мы сидели в баре на Байерс-роуд и накачивались пивом (похоже, для них это было привычной разминкой перед походом на дискотеку в неизвестный мне «Куин Маргарет Юнион», именуемый «Маргошей»), я почувствовала, что не могу составить им достойную компанию: меня тяготили мысли о наследственной, откровенно серийной сущности моего Дара и о низком предательстве тех, кто был мне близок.

Не успела я смириться с вероломством родного брата, как обнаружила, что мой дед – вор и лжец, да к тому же отъявленный насильник; эта омерзительная грязь вылилась на меня именно тогда, когда мне сообщили (как ни в чем не бывало!), что я – всего лишь рядовое звено в длинной цепочке ясновидящих, целителей и медиумов!

Наш Орден покоился на зыбкой и опасной, как пески Ласкентайра, почве: все лгали всем! В нашей с виду мирной и безмятежной среде измышления и козни Аллана оказались не единственным ядовитым выбросом: теперь они выглядели как логичное и вполне предсказуемое следствие пороков и низостей, которые переплетались с корнями нашей веры и, по сути, составляли ее основу. Неужели у меня под ногами не осталось надежной опоры?

Чтобы себя утешить, я стала размышлять о том, что Община и Орден обладают неотъемлемыми достоинствами, вне зависимости от исторических корней. В принципе мои открытия – по крайней мере, те, что касались деда, – ни на что не влияли. Ценность нашей веры определяли умы и сердца верующих, а также наша преданность и надежность. Разве зло не может обернуться добром? Разве неправомерно усматривать неизбывную милость Бога в том, что Они создали золотой самородок нашей веры из грубой и токсичной руды дедовых преступлений вкупе с хитростями и уловками моей родной бабки и ее сестры?

Кто-то скажет, что дальнейшие интриги моих бабушек – как родной, так и двоюродной – всего лишь уравновешивали прегрешения деда, что зло подчас можно победить только злом и что все деяния Аасни и Жобелии (например, сокрытие найденных денег и документов), пусть даже по сути своей неблаговидные, основанные на эксплуатации Дара и манипулировании дедовым сознанием, принесли самые желанные плоды и способствовали просвещению и покою в большей степени, нежели иные благонамеренные поступки.

Однако наследие прошлого имеет власть над умами мужчин и женщин; символы всегда играют немаловажную роль. Ниспровержение Сальвадора как заурядного воришки и хулигана, обвинение в том, что он намеревался покинуть Аасни и Жобелию, получив назад краденые деньги, неизбежно повлияло бы на умонастроения наших братьев и сестер – и в отношении деда, и в отношении созданной им веры. Мы все почувствовали бы себя обманутыми; наши убеждения грозили пошатнуться.

На это можно возразить: чем порочнее был Сальвадор до обретения веры, тем возвышеннее – по контрасту – он стал впоследствии; Господь едва ли возликует, сделав добродетельного человека еще чуточку добродетельнее, а вот если свершится чудо и порок сменится добродетелью, это в полной мере ознаменует торжество Божьего промысла. Но способны ли такие доводы заслонить неизбежное ощущение предательства?