Умм, или Исида среди Неспасенных - Бэнкс Иэн М. - Страница 46

Несомненно, идея существования дьявола занимает важное место во многих культурах, но наш Основатель, думаю, справедливо подчеркивает свободу нашей веры от дьявольского начала. У нас нет необходимости запугивать детей и выгораживать взрослых; наша вера современна, она зародилась после кровопролитной мировой войны, в середине века, исполненного страданий, когда само человечество проявило себя как верховное зло. Если верно, что от бесов исходят страх и утешение (страх – это понятно, а утешение представляет собой уход от ответственности за свои поступки), то верно и обратное: убежденность, что бесов не существует, может внушить и утешение, и страх.

Конечно, это с неизбежностью означает, что мы несем большую ответственность за собственные жизни, чем позволено другими религиями, и тут нужно вспомнить еще одно заблуждение, которое с годами развенчал мой дед, – ересь ханжества.

Ересь ханжества была следствием первоначального учения моего деда о том, что ограничивать плотскую близость между людьми одного поколения недопустимо, в отличие от плотской близости между представителями разных поколений. Позже Сальвадор внес поправку, которая гласила, что любовь двух людей недопустима только в том случае, если их разделяет целое поколение. Опять-таки, здесь, с моей точки зрения, нетрудно увидеть, как вдохновленный Богом, но все же смертный пророк изо всех сил пытается расслышать Глас Божий сквозь помехи лицемерного и морально ущербного общества, чьи запреты отдавались эхом у него в ушах. Пусть циники исходят желчью: их больше всего раздражает, что его учение позволяет воплощать недосягаемые для них мечты и желания; как мне кажется, дед, в меру своих возможностей, просто пытается изложить истину, и если эта истина наставляет его, как нашего наставника, на путь лучшей, более полнокровной личной жизни, то мы все должны только радоваться – и за него, и за себя.

Загробная жизнь существует, и в этом вопросе наше вероучение тоже не стояло на месте. На первом этапе оно придерживалось достаточно традиционных, подсказанных христианством воззрений на рай и ад. Но по мере того, как мой дед учился все точнее улавливать послания свыше, концепция загробной жизни, в виде всеобъемлющей Божественности, обогащалась и усложнялась. Наверное, не будет преувеличением сказать, что наше земное существование – это всего лишь пред-жизнь, краткая увертюра к грандиозной опере, которая ждет впереди, робкое соло по сравнению с великолепным многоголосьем хора. В этом смысле многие религии приближаются к истине, но, по-моему, совершенно очевидно, что ласкентарианство, вобравшее в себя зерна почти всех верований, решительно идет впереди.

Авиаперелет Лондон-Эдинбург, первый в моей жизни, не оставил приятных воспоминаний. Во-первых, мне нездоровилось, а неизбежные в полете толчки и перепады давления как нарочно усиливали мое недомогание, даже без учета вчерашнего злоупотребления алкоголем. Во-вторых, на борту самолета существует определенный регламент и этикет, но я, кажется, умудрилась нарушить все правила поведения.

Бабушка Иоланда умирала со смеху, видя мои промашки; молодой человек в деловом костюме, сидевший рядом со мной, не разделял ее веселья. Моя первая оплошность состояла в том, что я – как бдительная и заботливая попутчица – настоятельно рекомендовала соседу ознакомиться с инструкциями по безопасности, которые упомянула стюардесса; он посмотрел на меня как на ненормальную. Последняя оплошность – во всяком случае, собственно на борту – возникла из-за желания порисоваться (как же часто от этого бывают неприятности!).

Чай, который я попросила принести после скудного обеда, оказался довольно горячим, а от меня не укрылось, что над каждым креслом есть маленькое сопло с вертушкой, откуда идет холодный воздух. Чтобы реабилитироваться в глазах молодого бизнесмена, я решила использовать струю холодного воздуха, чтобы остудить чай. Теоретически это была прекрасная мысль, и наверняка она бы сработала в лучшем виде, если бы я нарочито не поднесла чашку к самому отверстию, до отказа повернув регулятор: от сильного, прерывистого воздушного потока, прицельно направленного в чашку, горячий душ обрушился на бизнесмена, а заодно и на пассажира, сидящего за ним. Иоланде этот казус показался совершенно уморительным: на несколько минут она даже перестала сетовать, что нам не досталось билетов в салон первого класса.

Когда мы приземлились в Эдинбурге, от благодушного настроения Иоланды не осталось и следа: она никак не могла вспомнить, где припаркована ее взятая напрокат машина.

– Думала, проще будет оставить ее на стоянке, чем сдавать, а потом брать другую, – объяснила она, обходя еще один ряд автомобилей.

Я шла следом, толкая багажную тележку.

– Марку не помнишь? – спросила я, хотя для меня это не имело существенного значения: машина и есть машина.

– Не помню, – ответила Иоланда. – Маленькая какая-то. Ну, скажем, тесноватая.

– Разве на ключе нет бирки?

– Ключ я спрятала в выхлопную трубу, – пробормотала она с ноткой смущения. – Не таскать же с собой связки ключей.

У некоторых машин на заднем стекле виднелись наклейки с указанием компании, предоставляющей услуги проката.

– Может, вспомнишь, в какую компанию обращалась?

– Вылетело из головы.

– Смотри-ка, здесь повсюду расставлены указатели с буквами – возле какой буквы?..

– В спешке не посмотрела.

– Какого цвета была машина?

– Красная. Ой, нет; синяя… Черт! – Иоланда совсем расстроилась.

– А не помнишь, какие автомобили стояли рядом?

– Да помилуй, Айсис.

– Скорее всего, их уже здесь нет. А вдруг так и стоят?

– «Рейнджровер» – один точно был «рейнджровер». Знаешь, такой высоченный.

Мы обошли все «рейнджроверы», оставленные на стоянке, и тут Иоланда сообразила проверить чеки от кредитной карты. Но чек из пункта проката отсутствовал.

– Не иначе как в машине оставила, – предположила она. – Да гори оно огнем. Возьмем другую.

– А как же та?

– Ну ее к черту. Никуда не денется, со временем найдут.

– А с тебя не взыщут лишние деньги?

– Пусть попробуют! Адвокаты-то у меня на что?

Если у нашей веры был золотой век, то он, видимо, пришелся на период с 1955 по 1979 год: именно тогда образовался наш Орден – из горстки людей, в основном связанных родственными узами, выросла вполне сформировавшаяся конфессия со своим вероучением, с постоянной обителью (точнее, с двумя: первоначальной, оставшейся в Ласкентайре, на ферме мистера Мак-Илоуна, и новой, утвердившейся в Верхне-Пасхальном Закланье), с наследной линией високосников, которую представляли мой отец, Кристофер, и я сама, а также с постоянно растущим числом новообращенных: одни переехали жить и трудиться в Общину, другие, храня приверженность Ордену и дав клятву оказывать ему необходимую помощь, предпочли остаться во внешнем мире и нести нашу веру Неспасенным.

Потом, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, нас постигли два несчастья, причем одно из них затронуло каждую из двух наших духовных и вещественных обителей. В апреле на острове Гаррис скончался мистер Иойн Мак-Илоун. К нашему изумлению – и, надо заметить, к негодованию нашего Основателя, – он не оставил завещания, и его ферма отошла к представителю племени Неспасенных – сводному брату мистера Мак-Илоуна, отвратительному типу из города Банффа, который думал только о том, как бы поскорее продать ферму с наибольшей выгодой. Он не сочувствовал нашей вере и, вступив в права наследства, выгнал всех обитателей. Наши братья и сестры прожили на ферме тридцать лет, возделывая землю и поддерживая в порядке надворные постройки; в течение трех десятилетий все трудились в поте лица – всего лишь за кров да кусок хлеба, и после всего этого их, будто проходимцев, ничтоже сумняшеся вышвырнули на улицу, без единого слова благодарности и прощания. Говорят, сводный брат мистера Мак-Илоуна каждое воскресенье ходил в церковь, но, ей-богу, этот тип явно не отличался христианским милосердием. Если ад таков, каким он себе представлял, гнить ему там веки вечные.