Умм, или Исида среди Неспасенных - Бэнкс Иэн М. - Страница 45

– Ты в состоянии вести машину, бабуль?

Иоланда подняла свой стакан:

– Я – почти автопилот.

– Может, лучше на поезде?

– Чепуха. А куда мы собираемся?

– В Эссекс, – решилась я и засунула руки в карманы своих модных брюк. – Как ты думаешь, моя старая одежда уже готова?

В «Ламанче» было темно и тихо; дом оказался на замке. Мы добрались туда только к вечеру и ожидали увидеть внутри свет. Но никаких признаков жизни обнаружить не удалось.

Стоя на заднем дворе, мы всматривались в дымчатые окна оранжереи, но разглядели только огромный круглый резервуар. Небо над нами постепенно темнело.

– Вот невезуха – смылись, – расстроилась Иоланда.

– Действительно.

Мы отступили назад и обошли дом сбоку. Из-под карниза пробивался яркий огонек.

– Смотри! – обрадовалась я.

– Было бы на что. – Иоланда покачала головой. – Это сигнализация, деточка; включается автоматически с наступлением темноты.

– Ох…

Мы поплелись к машине, минуя расписной плуг, тележное колесо и тачку; только теперь до меня дошло, что все это – чистой воды декорация. На воротах висел замок, и нам пришлось вернуться тем же путем – через забор.

– Вот дьявольщина, – воскликнула бабушка Иоланда, усаживаясь за руль взятой напрокат машины, – хочешь не хочешь, придется нам с тобой ехать в Лондон, брать номер в «Дорчестере», давиться ужином в «Ля-Гавроше», чтобы только успеть в театр, а ночью куролесить в каком-нибудь до неприличия дорогом клубе и глушить марочное шампанское. – Она щелкнула языком и включила зажигание. – Терпеть не могу, когда это случается не по моей воле.

– Как твоя голова?

– Раскалывается. Как будто бык наступил.

– И вдобавок нагадил, точно? Ха-ха-ха.

Открыв глаза, я хотела испепелить бабушку взглядом. Она на мгновение оторвалась от свежего номера «Уоллстрит джорнэл» и подмигнула. Наша машина (Иоланда произносила «як-гуар») влилась в утренний поток транспорта возле универмага «Хэрродс»; за рулем сидел шофер в сером костюме. Мы направлялись в аэропорт Хитроу. Я ерзала на Сидячей доске, поскрипывая кожаными брюками. В то утро передо мной не стоял вопрос, что надеть: химчистка отеля в Бате так и не справилась с моей старой одеждой ко времени нашего отправления в Лондон. Мы оставили адрес Ордена, и нас уверили, что вещи дойдут в целости и сохранности, но это означало, что мне придется лететь обратно в купленном бабушкой наряде, который совершенно не подходил для возвращения в Общину. Так или иначе, у меня просто не было сил подбирать какую-то другую одежду. На Иоланде были сапоги и темно-синий костюм – юбка-брюки с коротким жакетом.

– Ох, – выдавила я. – Кажется, у меня сейчас…

– Сумеешь открыть окно? – быстро сориентировалась Иоланда. – Гляди, вот кнопка…

– Ага. – Внутри моих кожаных брюк началась газовая атака. – Прости, – сгорая от стыда, буркнула я.

Бабушка Иоланда шмыгнула носом, покачала головой и снова погрузилась в чтение.

– Дьявольщина: разит так, будто у тебя в штанах, деточка, издох скунс.

Как я уже говорила, наша вера не осуждает легкого подпития, но порицает тех, кто не знает меры. При этом ни для кого не секрет, что люди, которые не прочь слегка взбодриться алкоголем, иногда напиваются до потери пульса и что от легкого подпития до скотского состояния – один шаг. Но если границу разумного человек переходит нечасто, наказанием за такое прегрешение будет служить похмелье, и упреки тут излишни.

Изредка кто-нибудь из ласкентарианцев, очень уж мучаясь с перепоя, даже сожалеет, что Сальвадору не был дан знак свыше – вместе с прочими правилами веры – раз и навсегда запретить употребление спиртного. На самом же деле такой знак ему поступил, причем на раннем этапе: в течение целой недели мой дедушка записывал результаты общения с Богом через посредство настройки на Их частоту и на второй странице своих первоначальных заметок увековечил одну заповедь (иначе не скажешь), которая требовала всеми силами воздерживаться от горячительных напитков. Однако на второй неделе откровений данный пункт был вычеркнут, потому что примерно в это время мистер Мак-Илоун стал давать Сальвадору профилактические порции виски, напоминая о необходимости укреплять здоровье, и подвел его к мысли, что запрет на употребление алкоголя ему только пригрезился, ибо по сути своей был ложным сигналом.

Перед отъездом из Верхне-Пасхального Закланья мне выпала честь помогать деду в пересмотре «Правописания», нашей священной книги, кладези мудрости и проницательности Сальвадора. В задачи правки входило исключение ложных сигналов, некогда воспринятых нашим Основателем, но, как показал опыт, не в полной мере отражавших Божественное послание. В том, что наш Блюститель способен оглянуться в прошлое и признать ошибочность или, по крайней мере, неполноту своих утверждений, мне виделось могучее влияние Высшей Истины. Разумеется, никакой вины за Сальвадором не было: он просто пытался слово в слово донести до нас Глас Божий, хотя сам оставался всего лишь человеком, а человеку свойственно заблуждаться. Но вместе с тем человеку свойственно проявлять гибкость и чуткость в любых обстоятельствах, а тому, кого не задел низменный порок гордыни, свойственно также признавать и по мере сил исправлять свои ошибки.

На первых порах наш Основатель исходил из того, что Господь относится к мужескому полу, и Глас Божий слышался ему мужским, поскольку Сальвадор сам был мужчиной – просто он изначально настроился услышать мужской голос, будучи воспитанным в христианской традиции, которая принимала мужское начало Творца как данность и всегда изображала Бога в мужском обличье; стоит ли удивляться, что вихрь откровений, пронесшийся через дедово сознание, не сразу дал ему разглядеть Божественную природу.

И в самом деле, мы одномоментно воспринимаем лишь ограниченное число откровений, мы берем в дорогу лишь малое количество новшеств; в противном случае недолго растеряться и сбиться с пути. Для усвоения нравственных идей нужны конкретные ориентиры, но, когда движущие нами идеи становятся столь мощными и властными, что грозят смести все точки отсчета, мы должны проявлять особую осмотрительность во избежание резких перемен, иначе можно в одночасье разрушить хрупкую постройку, имя которой – человеческое понимание. Поэтому не исключено, как намекнул сам дедушка, что Бог намеренно ввел его в заблуждение и даже не указал на ошибки, ведь любое Их вмешательство было бы равнозначно приговору: «Все, во что ты до сих пор верил, ложно»; услышь мой дед такие слова, он бы усомнился в собственном здравомыслии, а потом, вполне возможно, пошел бы по пути наименьшего сопротивления, не придавая значения Божественным посланиям и отмахиваясь от Гласа Божьего как от наваждения, вызванного помутнением рассудка, – где уж тут рассмотреть глубинный сдвиг в духовной истории мироздания, ознаменованный рождением новой, эпохальной религии.

Как бы то ни было, поставив на прочную основу костяк новой веры, Творец впоследствии придал ей жизненную силу и постепенно открыл Сальвадору триединое Божественное начало: мужское, женское, а также бесполое (именно так Господь говорил христианам, но они истолковали это как «Отец, Сын и Святой Дух» – в силу незыблемо-патриархальных общественных устоев того времени).

Подобным же образом Сальвадор на первых порах верил в существование дьявола («рыжего беса», как он его иногда называл) и ада – средоточия вечного мрака, где за стеклянными стенами тлеют души мучеников, разбросанные угольками по мириадам черных этажей и терзаемые вдоль и поперек острыми кольями этой застывшей темницы.

Прошло немало времени, прежде чем он научился отличать это пугающее, горячечное видение от ясного и спокойного проявления совершенства, которое являл ему истинный Глас Божий, а вслед за тем пришло понимание, что те ощущения находились внутри него самого. Это были его видения, а не Господни; они проистекали из свойственных каждому человеку страхов, опасений и чувства вины, которые религия, в том числе и христианская, использует и преувеличивает, чтобы управлять людьми. Мой дед стал новым голосом, который принес весть о надежде и радости, а вместе с нею – новый взгляд на мир и на Бога, но ему все еще приходилось говорить на языке, усвоенном с Детства и понятном для других: этот язык, запечатлевший вековечные предрассудки и суеверия, рассказывал свои собственные повести, тогда как Сальвадор прибегнул к нему, чтобы создать новую повесть, доселе неслыханную.