Туманы Авалона - Брэдли Мэрион Зиммер - Страница 391

– Кости не затронуты… да вон и кровь уже останавливается. Заживет нормально, Гвидион, только несколько дней тебе сидеть будет неудобно. А Гарет… – голос Гавейна дрогнул; и этот грубоватый здоровяк расплакался, словно мальчишка. – Гарету повезло куда меньше. И за это я убью Ланселета – даже если сам умру от его руки. О Господи, Гарет, братик, малыш…

Гавейн прижал мертвого брата к себе и принялся укачивать.

– Гвидион, скажи, – стоило ли это жизни Гарета? – спросил он сквозь рыдания.

– Пойдем отсюда, мальчик мой, – сказала Моргауза, чувствуя, как у нее перехватывает горло. Гарет, ее малыш, ее последнее дитя… Она давным-давно потеряла Гарета, уступив его Артуру, но в памяти ее до сих пор жил светловолосый мальчик, прижимающий к себе деревянного рыцаря. «Когда-нибудь, сэр Ланселет, мы с тобой непременно отправимся вместе на поиски приключений…» Но теперь Ланселет чересчур зарвался; против него поднимется вся страна. А у нее остался Гвидион, ее любимец, что станет в назначенный день Верховным королем – а она, Моргауза, будет рядом с ним.

– Пойдем, малыш, пойдем. Ты ничем уже не поможешь Гарету. Позволь, я перевяжу твою рану, как следует, а потом мы пойдем к Артуру и расскажем ему обо всем, чтоб он мог отправить своих слуг в погоню за предателями…

Гвидион стряхнул ее руку со своего плеча.

– Прочь от меня, проклятая карга! – произнес он ужасным голосом. – Гарет был лучшим из нас! Даже десяток королей не стоят его жизни! Это все ты меня подзуживала, потому что терпеть не можешь Артура. А какое мне дело, в чьей постели спит королева? Ты сама ничем не лучше Гвенвифар – сколько я себя помню, ты только и делала, что меняла любовников

– Сынок… – прошептала ошеломленная Моргауза. – Как ты можешь так говорить со мной? Гарет был моим сыном…

– Да разве ты когда-нибудь заботилась о Гарете или о любом из нас – да хоть о чем-нибудь, кроме собственного удовольствия и честолюбия? Ты толкала меня на трон не ради меня самого, а лишь затем, чтоб самой дорваться до власти! – Гвидион отстраняется от протянутой руки Моргаузы. – Убирайся к себе в Лотиан – или куда угодно, хоть к черту на рога, – но если я снова увижу тебя, то клянусь, я буду помнить лишь об одном: что ты сделалась убийцей единственного моего брата, которого я любил, единственного родича…

Гавейн, подталкивая мать, выпроводил ее из комнаты, и уже на пороге до Моргаузы вновь долетели рыдания Гвидиона:

– О, Гарет, Гарет, лучше бы это я умер…

– Кормак, отведи королеву Лотианскую в ее покои, – отрывисто велел Гавейн.

Кормак подхватил Моргаузу, не позволяя ей упасть; когда они отошли подальше, и надрывные рыдания стихли вдали, Моргауза наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. Как он мог так обойтись с ней?! И это после всего, что она для него сделала? Конечно, она будет скорбеть по Гарету, как того требуют приличия, но Гарет был человеком Артура, и Гвидион непременно это поймет, рано или поздно. Моргауза взглянула на Кормака.

– Я не могу идти так быстро… чуть помедленнее, пожалуйста.

– Конечно, моя леди.

Моргауза вдруг особенно остро ощутила прикосновение Кормака – чтоб поддержать королеву, Кормаку пришлось почти обнять ее. Моргауза позволила себе немного прижаться к нему. Она хвастала перед Гвенвифар молодым любовником, но в действительности Моргауза ни разу еще не брала Кормака к себе на ложе – манила его, поддразнивала, но до дела пока не доводила. Теперь же она положила голову к нему на плечо.

– Ты был верен своей королеве, Кормак.

– Я предан своему королевскому дому, как и весь мой род, – отозвался Кормак на северном наречии, и Моргауза улыбнулась.

– Вот мои покои… Ты ведь поможешь мне войти? Я едва держусь на ногах…

Кормак осторожно помог Моргаузе опуститься на кровать.

– Угодно ли моей госпоже, чтоб я кликнул ее женщин?

– Нет, – прошептала Моргауза и придержала руку Кормака; она знала, что печальный вид лишь придает ей обольстительности. – Ты был верен мне, Кормак, и теперь твоя верность будет вознаграждена… иди ко мне…

Она протянула руки к молодому воину и взглянула на него из под ресниц – и тут же, потрясенная, широко распахнула глаза – Кормак отшатнулся. Он явно чувствовал себя неловко.

– Я… боюсь, ты сейчас не в себе, госпожа, – запинаясь, пробормотал он. – За кого ты меня принимаешь? Право слово, леди, я чту тебя ничуть не меньше, чем мать моей матери! Да неужто я стану пользоваться тем, что такая почтенная женщина обезумела от горя? Позволь, я позову твоих служанок. Они приготовят тебе замечательное вино с пряностями, а я забуду слова, сказанные в безумном ослеплении…

Слова Кормака были для Моргаузы словно удары под дых – и каждое отдавалось болью в сердце, «… чту не меньше, чем мать моей матери… почтенная женщина… безумное ослепление…» Весь мир в одночасье сошел с ума. Гвидион обезумел и впал в черную неблагодарность, а этот мужчина, столь долго взиравший на нее с вожделением, отвернулся от нее… Моргаузе хотелось закричать, позвать слуг, велеть им выпороть Кормака – до крови, до мяса, чтоб он взмолился о пощаде. Но едва лишь королеве открыла рот, намереваясь исполнить свои намерения, как на нее навалилась неимоверная тяжесть – словно усталость, скопившаяся за все годы жизни, теперь взяла верх.

– Да, – подавленно согласилась Моргауза, – я сама не знаю, что говорю. Позови моих служанок, Кормак, и вели, чтоб принесли мне вина. На рассвете мы отправляемся в Лотиан.

Кормак ушел, а Моргауза так и осталась сидеть на кровати, не в силах даже пошевелиться.

«Я – старуха. Я потеряла моего сына, Гарета. Я потеряла Гвидиона. Я никогда не стану Верховной королевой. Я слишком зажилась на этом свете».

Гвенвифар сидела, закрыв глаза и ухватившись за Ланселета – платье ее задралось до колен, обнажив ноги; беглецы уносились в ночь. Гвенвифар понятия не имела, куда они направляются. Ланселет превратился в незнакомца, в сурового, беспощадного воина. "А ведь в прежние времена я бы непременно перепугалась, – подумала Гвенвифар. – Оказаться под открытым небом, да еще среди ночи…" Но сейчас она испытывала возбуждение и какое-то странное веселье. Где-то в глубине ее сознания жила и боль, и скорбь о благородном Гарете, что всегда был дорог Артуру, словно сын – он не заслуживал такой смерти! А Ланселет хоть знает, кого убил? А еще Гвенвифар горевала о конце их совместной жизни с Артуром, обо всем, что столь долго связывало их. Но после сегодняшнего возврата назад не существовало. Она прижалась к Ланселету, чтоб расслышать его слова, едва различимые за свистом ветра.