Витязи из Наркомпроса - Белоусов Валерий Иванович "Холера -Хам" - Страница 31

Жили здесь дети на полном государственном пансионе, подолгу, не менее четырех месяцев, а то и круглогодично, поправляя потихоньку здоровье да заодно уж как-нибудь и учась, в силу своих ограниченных возможностей.

Актяшкин, похожий в своих немыслимых лохмотьях на старорусского юродивого у ворот княжьего терема, чуть косолапя, подбежал к крыльцу и несколько раз костяно стукнул по дубовой двери, поверх которой уютно угнездились, вместо Маркса-Энгельса-Ленина, Сирин и Алконост.

Дверь мигом распахнулась, будто гостей давно и с нетерпением ждали. Уютно пахнуло наваристыми щами и гречневой кашей, и на крыльцо высыпала целая орава малышни, что-то радостно завопившей вроде бы даже и по-русски, да как-то и не понятно вовсе…

Впрочем, их веселое лепетание загадкой для о. Саввы не было: детишки искренне радовались дяде Филе, спрашивали, что он им на этот раз принес из лесу и расскажет ли он им ещё одну новую сказку про Варяву и Куйгорожа?

Наташа растерянно и испуганно смотрела на радостную детскую возню… одно дело, слушать в техникуме урезанный до самого не балуйся курс дефектологии, а другое, самой видеть вот это…

Прямо-таки картинка из учебника: у каждого явная диспропорция между небольшим черепом и нормальным ростом, резкое недоразвитие мозговой части черепа по сравнению с лицевой, низкий покатый лоб, чрезмерное развитие надбровных дуг, вытянутая форма головы…

Наташу кто-то осторожно подергал за брючину. Обернувшись, она увидела сопливого, как ерша, мальчишку, со сказочно-белоснежными волосами. Худой ручонкой, покрытой, словно рыбья чешуя, сухими чешуйками кожи, он, лучезарно улыбаясь, протягивал ей расписанную чудесными сказочными цветами деревянную свистульку.

Наташа присела на корточки, крепко обняла малыша, вдохнув его совершенно нечеловеческий, какой-то волчий, звериный запах, взяла из его страшных ручек свистульку и осторожно свистнула.

Малыш радостно всплеснул ладошками, ласково ткнулся в Наташину щеку мокрыми губами, прогукал что-то восхищенное.

Актяшкин, на котором, словно на дереве, повисли пяток детишек, протянул руку Наташе, и стал говорить что-то горячо, убежденно, вроде бы даже и на русском. Но она не понимала ни одного его певучего слова…

Правда, дети, видно, его хорошо понимали! Потому что они с радостным неземным щебетанием окружили гостей хороводом улыбок и радостных прикосновений, и повлекли их вглубь терема.

— Савва Игнатьевич? На каком языке они вообще говорят?

— На ангельском, Наталья Юрьевна… На ангельском! — убежденно отвечал батюшка.

… В уютной светлой горнице, на одной из стен которой темно-зеленым ковром висела большая физическая карта, в окружении своих радостно, как канарейки, щебечущих воспитанников гостей принимал сам хозяин сказочного терема, похожий на изрядно отощавшего Айболита.

Кстати говоря, о. Савва искренне не понимал, почему этого сказочного персонажа так любят изображать в детских лечебных учреждениях: ведь доктор Айболит, кажется, был ветеринаром?!

— Да, судари мои… И занесла же вас нелегкая в наш тихий уголок? Последняя, можно сказать, остановка перед землями незнаемыми… — с усмешкой приветствовал путников добрый доктор.

— Что значит, незнаемыми? — крайне удивилась Наташа. — Чай, не Амазония! Затерянного мира с динозаврами мы тут не найдем! Земли у вас обычные, наши, советские…

— Земли-то да, совецские, да только власть там соловецская…, (так в тексте) — покачал седой головой старый врач. — Извольте видеть: вот здесь, на стыке нашего, Зуб-Полянского, а также Торбеевского, Теньгушевского и Темниковского районов располагается… располагается…

— Что? — осторожно спросила Наташа.

— Наш Филимон Кондратьевич сказал бы: Царство Идевьмеся…

— Чье-чье? — подозрительно прищурился о. Савва.

— По-татарски это будет Шайтан, а по-вашему я его и называть не хочу… Не нужно его здесь поминать, уж очень он тут близок! — с неожиданной разумностью сказал вдруг Актяшкин, ни на миг не прерывавший бесконечную возню с малышами. — Видите? Это всё его старания…

— Филипп Кондратьевич! Ну сколько же можно? — с укоризной покачал головой главврач. — Мало вам, что за вашу диссертацию вас в психбольницу упаковали? Слава богу, там тогда наш земляк, доктор Ганнушкин, служил. Хороший человек! Он еще Есенина в своё время в психушке от суда спасал…

Актяшкин ответил длинной певучей фразой.

— А какая у вас была тема диссертации? — спросила Наташа, не надеясь на ответ.

— «Хтонический образ Ведявы в мордовской мифологии как отражение реальных исторических событий» — ответил ей одетый в дурно-пахнущее рубище Филя.

— Во-о-от! Видите? Ты бы еще про Бабу-Ягу чего-нибудь доброго написал! — в сердцах хлопнул по столу чисто вымытой докторской ладошкой его оппонент… — Но, к делу… Если Филипп Кондратьевич уж вас ко мне привел, то он за вас головой ручается! Чем же вам надо помочь?

Актяшкин разразился новой длинной, непонятной и пламенной речью.

— Филька, черт! Хватит тебе уже юродствовать-то! Чего тебе надо?! — рассерчал Айболит.

— Одежда. Обувь. Припасы в дорогу.

И Филя с бессмысленной улыбкой посмотрел на главврача, совершенно не отличимый от облепивших его идиотов и дебилов…

(Доброжелательный мордовский Читатель пишет: Данные мифологические персонажи именуются: — «Идемевсь» (а не «Идевьмесь»); — «Ведь-ава» — дословно «водяная мать», «водяная хозяйка»; — мордовский аналог «Бабы Яги» — «Вирь-ава» — «лесная мать», «лесная хозяйка».

Хотя на слух и правда будет звучать, как «Ведява»… А вот на «Царство Идемевся» можно и поправить! — Да! Можно, отвечу я. А зачем? Это ведь говорит не природный мордвин, но русский интеллигент, проживший всю жизнь в Мордовии. И так ничего толком о ней и не узнавший.)

Глава одиннадцатая

«Анге-пятай озк…»

— Это что такое? — возмущению Натки не было предела.

Савва Игнатьевич, раскрасневшийся после бани, стоящий перед ней на коленях на расстеленном отбеленном на весенних росах холсте, задрал вверх свою бороду, совершенно рыжую в пробивавшемся сквозь прореху в сене, коим был крыт предбанник, остром солнечном луче, и с удивлением произнес:

— Вестимо, что-с. Лапоточки!

— Карахьт. — непонятно поправил его сидевший рядышком с Наткой Филимон Кондратьевич.

— Вот я и говорю, что они не по нашему плетены… Уж больно низки-с. И плетение у них какое-то косое! Зато вот лыковые петельки для онучей целиком одобряю-с… Эх, Наталья Юрьевна! Да будь у меня тут с собой кочедык, я бы уж вам такие лапоточки-то баские сплел! Ахнули бы-с. Хоть замуж в них выходи…

— Было бы за кого…, — покраснела закутанная в простынь Наташа. — Но я не про то! Как это я, комсомолка, буду в лаптях ходить, будто… будто я…

— Русская крестьянская девушка? — подсказал сидевший на корточках в какой-то необычной позе Бекренев. То есть он сидел, полностью опустив ступню на глинобитный, покрытый соломой пол… Натка в такой позе и минуты не просидела бы! Спина бы затекла… Но по виду Валерия Ивановича видно было, что эта странная поза ему привычна и он может сидеть так часами. — Вы, Наташа, напрасно лапоточками побрезговали… Лапоть весьма в повседневной носке удобен, мягок, легок, ногу вовсе не трет, и, что важно, она в нем абсолютно не потеет!

— Лембе! — добавил своё мнение к перечислению достоинств мордовского лаптя Филя.

— Само собой! Особенно ежели ещё вот онучи потолще накрутить…, — подтвердил Савва Игнатьевич, туго обворачивая Наткину ногу попеременно черными и белыми полосами ткани, так, что её ноги на глазах становились не только полосатыми, как у зебры, но и безобразно-толстыми.

— Нет, я не про то…, — не умаляя достоинств этнической обуви, возразила Наташа. — Но ведь лапоть, это символ царизма! Символ отсталости и дикости…

— Ага, ага… А вот зато лапсердак и талит есть яркие символы демократии и прогресса! Русские люди в таких вот лапоточках, между тем, от Москвы до самой Калифорнии дошагали…