Свидетель смерти - Робертс Нора - Страница 68

– Тебе не понравилось, как я вела допрос?

– Не мне об этом судить, лейтенант.

– Не держи в себе, выплесни.

– Хорошо. Я не понимаю, зачем вам понадобилось говорить ей все это.

– Это было необходимо, – выпалила Ева. – Имеют значение все связи.

– Вы просто добили ее.

– В этом состоит мой метод, который выходит за рамки твоих стандартов.

– Вы сами спросили меня о моем мнении. Если и было необходимо рассказать ей об этом, то почему обя­зательно таким жестоким образом? Неужели нельзя бы­ло как-то смягчить удар?

– Смягчить удар? Ну-ка, скажи мне, как это можно было сделать. Расскажи мне, как все это упаковать в ко­робочку с розовой ленточкой. – Она повернулась к Пибоди, и, как недавно у Карли, глаза ее пылали ненави­стью. – Что ты, черт побери, понимаешь в этом? Что ты можешь об этом знать? Ты, которая выросла в боль­шой, благополучной, счастливой и дружной семье, все члены которой каждый вечер в полном составе собира­лись за столом, чтобы сообщить друг другу приятные новости прошедшего дня!

Ева задыхалась, ей не хватало воздуха. Она никак не могла вдохнуть его полной грудью.

– Когда отец приходил к тебе на ночь сказать спо­койной ночи, он не лез в твою постель и не пытался об­нять тебя своими потными лапами! Отцы не пытаются трахнуть своих дочерей в твоем милом тепленьком мирке!

Ева выскочила из лифта, пулей промчалась по холлу и бросилась на улицу.

Она шла по тротуару, с трудом сдерживаясь, чтобы не пнуть изо всех сил пуделя, который увязался следом. Голова у нее раскалывалась от дикой боли, в мозгу с ошеломляющим грохотом взрывались бомбы. Она чув­ствовала, как дрожат руки, хотя держала их в карманах сжатыми в кулаки.

– Даллас…

– Не надо! – предупредила она Пибоди. – Не тро­гай меня сейчас.

«Она сможет убежать от этого, – уговаривала себя Ева. – Она сможет победить накатывающую ненависть, от которой хочется выть и кататься по земле. А когда она справится с этим, останется лишь головная боль, тоска и жуткая слабость во всем теле».

Когда Пибоди подошла к ней, Ева была бледна как смерть и сосредоточенна.

– Мои личные ремарки не имеют значения. Я изви­няюсь за них.

– В этом нет необходимости.

– Есть. Я все равно считаю, что во время прошед­шей беседы необходимо было быть жестокой, но ты здесь не для того, чтобы быть мальчиком для битья у своей начальницы.

– Все нормально. Я уже немного привыкаю. – Пи­боди попыталась улыбнуться, но с ужасом увидела, как глаза Евы наполняются слезами. – Боже мой, Даллас?!

– Молчи. Черт! Сейчас пройдет. – Она отвернулась и уставилась в стену дома. – Мне надо пару часиков от­дохнуть. Воспользуйся общественным транспортом и отправляйся в управление. – Слезы и крик разрывали ей грудь, пытаясь вырваться наружу. – Встретимся в больнице имени Рузвельта через два часа.

– Хорошо, но…

– Через два часа, – бросила Ева и прыгнула в свою машину. Ей было необходимо побыть дома, чтобы не­много успокоиться и собраться.

С восьмилетнего возраста Ева старалась, безжалост­но ломая себя, заблокировать свое подсознание, изо всех сил загоняла внутрь мерзость, которая случилась в ее жизни. Она стремилась начать жизнь с чистого лис­та, написать на ней новую судьбу, кровью выводя стро­ку за строкой. Но она хорошо знала чувство, когда эта мерзость вырывается из своего логова и начинает грызть ее душу и тело. Ева прекрасно понимала нынеш­нее состояние Карли. Знала, через что ей придется пройти, чтобы научиться жить с этим.

Дикая головная боль бушевала, как торнадо, в ее мозгу, когда она подъехала к воротам своего дома. Глаза были полны боли и ужаса, к горлу подступала против­ная липкая тошнота. Но она приказала себе собраться. Собраться и спокойно войти в дом.

– Лейтенант… – начал Соммерсет, увидев ее.

– Не трогай меня.

Ева пыталась говорить спокойно, но дрогнувший голос выдал ее. Неся себя, как стеклянный сосуд, из ко­торого нельзя до времени выплеснуть ни капли нена­висти и мерзости, она поднялась наверх. Ей казалось, что, если удастся просто полежать хотя бы час, с ней все будет в порядке. Но организм подвел ее. Она бросилась в туалет и упала на колени. Ее рвало.

Когда в желудке уже ничего не осталось, не имея сил встать, Ева растянулась на коврике. Очнулась она, почувствовав холод на лбу. Блаженный холод.

– Рорк, оставь меня в покое.

– Не сейчас.

Она попыталась отвернуться от него, но он об­нял ее.

– Я сейчас без сил…

– Вижу, дорогая.

Ева ощущала себя хрупкой, как стеклянная ваза, ко­гда Рорк поднял ее на руки и отнес в постель. Пока он снимал с нее туфли и накрывал одеялом, ее начало тря­сти.

– Мне хотелось прийти домой.

Он ничего не сказал, лишь плотнее закутал ее в одеяло и поцеловал в лоб. Лицо Евы было настолько бледным, что на его фоне черные круги под глазами выглядели как дыры. Когда он приблизил стакан с какой-то жидкостью к ее губам, она резко отверну­лась.

– Нет! Никаких транквилизаторов, никаких сно­творных.

– Это чтобы остановить тошноту. Ну, выпей. – Он отвел прядь ее густых волос со лба, решив, что ему при­дется влить лекарство ей в горло насильно. – Ничего другого. Я обещаю.

Она выпила, потому что в желудке опять начались жжение и судороги, а в горле все жгло и скребло, как будто она проглотила ежа.

– Я не знала, что ты дома. – Внезапно слезы, кото­рые последние часы жгли ей грудь, хлынули из глаз. – Рорк! О боже!

Она крепко прижалась к нему, пытаясь зарыться в теплой груди родного и по-настоящему близкого человека. Все ее маленькое тело трясло в лихорадке, и он прижал ее сильнее к себе.

– Расслабься. Что бы это ни было, пусть оно выхо­дит из тебя.

– Мне противно то, что со мной происходит! Я не­навижу себя за это!

– Ш-ш-ш. Все равно ведь уже произошло, и с этим ничего не поделаешь.

Ева повернула голову, прижалась щекой к его плечу и, не открывая глаз, все ему рассказала.

– Я знаю, что сейчас с ней творится. – Ей станови­лось легче, слабость постепенно проходила. – Я знаю, что она чувствует. И я видела себя в ней, когда она смотрела на меня!

– Ева, никто не знает лучше нас с тобой, сколько в мире мерзости. Ты сделала то, что должна была сде­лать.

– Я могла бы…

– Нет.

Он откинулся назад, повернув ее голову к себе, и те­перь Ева могла видеть его глаза. В них не было жалости, которую она ненавидела. В них не было сочувствия, которое ее бесило. В них было просто понимание.

– Ты не могла. Кто-нибудь другой – может быть, но не ты. Тебе необходимо было точно знать, так ведь? Ты должна была быть уверена, что она не знала, кем он ей приходился. Теперь ты точно знаешь.

– Да, теперь я знаю точно. Никто на свете не смо­жет сыграть такие чувства. У нее перед глазами посто­янно прокручивались сцены их близости. Кадр за ка­дром…

– Стоп! Ты ничего не можешь изменить здесь. Так или иначе, она найдет для себя выход.

– А вдруг нет?! – Она закрыла глаза. – Я наорала на Пибоди…

– Она переживет это.

– Я полностью потеряла самообладание и орала прямо на улице! Я почти…

– Но ведь ты этого не сделала. – Он слегка потряс ее, чтобы она немного пришла в себя. – Не серди меня, Ева. Почему ты должна доводить себя до такого состоя­ния? Ты не спала почти тридцать часов. Ты подошла к такой фазе расследования, когда оно сильно ранит са­мого следователя. Большинство людей на твоем месте просто убежали бы от ужаса, с которым столкнулись, или сошли с ума. С тобой не произошло ни того, ни другого.

– Я развалилась на части.

– Нет, Ева. Ты обожглась и заблокировала свое со­знание. – Он прикоснулся губами к ее лбу. – Потом ты пришла домой. Прилегла немного. Закрой глаза и выброси все из головы.

– Мне не следовало тебя прогонять. Я не хотела этого делать…

– Это все равно вряд ли получилось бы. – Глубокая внутренняя убежденность в его голосе заставила ее улыбнуться. – Я никогда не оставлю тебя одну. И ты это прекрасно знаешь.