Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 376

Из-за подобных мне безумствуют влюбленные и впадает в смущенье тоскующий, и если мой любимый привлекает меня, я приближаюсь к нему, и если он наклоняет меня, я наклоняюсь к нему, а не на него. А ты, о жирная телом, - ты ешь, как слон, и не насыщает тебя ни многое, ни малое, и при сближении не отдыхает с тобою друг, и не находит он с тобою пути к веселью - величина твоего живота мешает тебя познать, и овладеть тобой не дает толщина твоих бедер. Какая красота в твоей толщине и какая в твоей грубости тонкость и мягкость? Подобает жирному мясу только убой, и нет в нем ничего, что бы требовало похвал. Если с тобою кто-нибудь шутит, ты сердишься, а если с тобою играют, - печалишься; заигрывая, ты сопишь, и когда ходишь, высовываешь язык, а когда ешь, не можешь насытиться. Ты тяжелее горы и безобразнее гибели и горя, нет у тебя движения и нет в тебе благословения, и только и дела у тебя, что есть и спать. Ты точно надутый бурдюк или уродливый слон, и когда ты идешь в дом уединения, ты хочешь, чтобы кто-нибудь помыл тебя и выщипал на тебе волосы - а это предел лени и образец безделья. И, коротко говоря, нет в тебе похвального, и сказал о тебе поэт:

Грузна как бурдюк она с мочею раздувшийся,

И бедра ее, как склоны гор возвышаются.

Когда в землях западных кичливо идет она,

Летит на восток тот вздор, который несет она".

И ее господин сказал ей: "Садись, этого достаточно!" И она села, а он сделал знак желтой невольнице, и та поднялась на ноги и восхвалила Аллаха великого и прославила его и произнесла молитву и привет избранному им среди созданий, а затем она показала рукой на коричневую невольницу и сказала..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста тридцать седьмая ночь

Когда же настала триста тридцать седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что желтая невольница поднялась на нога и восхвалила Аллаха великого и прославила его, а затем она указала рукой на коричневую невольницу и сказала ей:

"Я восхвалена в Коране, и описал мой цвет милосердный и дал ему преимущество над всеми цветами, когда сказал - велик он! - в своей ясной книге: "Желтая, чист ее цвет, и радует он взирающих..." [371] И цвет мой чудо, красота моя - предел, и прелесть моя - совершенство, ибо мой цвет - цвет динара, цвет звезд и светил, и цвет яблока и образ мой - образ прекрасных и имеет цвет шафрана, превозносящийся над всеми цветами, и образ мой необычен, и цвет мой удивителен. Я мягка телом и дорога ценою, и я объяла все виды красоты, и цвет мой дорог в этом мире, как чистое золото. И сколько во мне преимуществ, и о подобной мне сказал поэт:

Ее желтизна блестит, как солнца прекрасный свет,

Динару она равна по виду красивому.

Не выразит нам шафран и части красот ее,

О нет, и весь вид ее возносится над луной.

А затем я начну порицать тебя, о коричневая цветом! Твой цвет-цвет буйвола, и видом твоим брезгают души, и если есть твой цвет в какой-нибудь вещи, то ее порицают, а если он есть в кушанье, то оно отравлено. Твой цвет - цвет мух, и он отвратителен, как собака. Среди прочих цветов он приводит в смущенье и служит признаком горестей, и я никогда не слыхала о коричневом золоте, или жемчуге, или рубине. Уходя в уединение, ты меняешь цвет лица, а выйдя, становишься еще более безобразной; ты не черная, которую знают, и не белая, которую описывают, и нет у тебя никаких преимуществ, как сказал о тебе поэт:

Цвет пыли, вот цвет ее лица; то землистый цвет,

Как прах, облепляющий прохожего ноги.

Едва на нее я брошу глазом хоть беглый взгляд,

Заботы усилятся мои и печали".

И ее господин сказал: "Садись, этого достаточно!" - и она села. И господин ее сделал знак коричневой невольнице, а она обладала прелестью и красотой, и была высока, соразмерна, блестяща и совершенна. И ее тело было мягко, а волосы - как уголь. Она была стройна телом, розовощека, с насурмленными глазами, овальными щеками, прекрасным лицом, красноречивым языком, тонким станом и тяжелыми бедрами. И сказала она: "Слава Аллаху, который не сделал меня ни жирной и порицаемой, ни худощавой и поджарой, ни белой, как проказа, ни желтой, как страдающий от колик, ни черной, цвета сажи - но, напротив, сделал мой цвет любимцем обладателей разума. Все поэты хвалят коричневых на всех языках и дают их цвету преимущество над всеми цветами. Коричневый цветом имеет похвальные качества, и от Аллаха дар того, кто сказал:

У смуглых не мало свойств, и если б ты смысл их знал,

Твой глаз бы не стал смотреть на красных и белых.

Умелы в словах они, и взоры играют их;

Харута пророчествам и чарам учить бы могли [372].

И слова другого:

Кто смуглого мне вернет, чьи члены, как говорят,

Высокие, стройные самхарские копья.

Тоскуют глаза его, пушок его шелковист;

Он в сердце влюбленного всегда пребывает.

И слова другого:

Я ценю, как дух, точку смуглую на лице его,

Белизна же пусть превосходит блеском месяц.

Ведь когда б имел он такую точку, но белую,

Красота его заменилась бы позором.

Не вином его опьяняюсь я, но, поистине,

Его локоны оставляют всех хмельными,

И красоты все одна другой завидуют,

И пушком его все бы стать они хотели.

И слова поэта:

Почему к пушку не склоняюсь я, когда явится

На коричневом, что копью подобен цветом.

Но ведь всех красот завершение, - говорит поэт,

Муравьев следы, что видны на ненюфаре [373].

И я видывал, как влюбленные теряли честь

Из за родинки под глазом его черным.

И бранить ли станут хулители за того меня,

Кто весь родинка? - Так избавьте же от глупых!

Мой образ прекрасен, и стан мой изящен, и цвет мой желанен для царей, и любят его все, и богатые и нищие. Я тонка, легка, прекрасна и изящна, нежна телом и высока ценою, и во мне завершилась красота, образованность и красноречие. Моя внешность прекрасна, язык мой красноречив, мои шутки легки, и игры мои изящны. А ты, - ты подобна мальве у ворот аль-Лук [374] - желтая и вся в жилах. Пропади ты, о котелок мясника, о ржавчина на меди, о видом подобная сове, о пища с дерева заккум! Тому, кто лежит с тобой, тесло дышать, и он погребен в могилах, и нет у тебя в красоте преимущества, как сказал о подобной тебе поэт: