Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 326

А Ала-ад-дин был последним из них, и он испил печаль по ним и сказал про себя: "Да помилует тебя Аллах, Алаад-дин, кончилась твоя жизнь". "А ты из какой страны?" - спросил его царь, и Ала-ад-дин ответил: "Из аль-Искандарии"; и тогда царь сказал: "Эй, палач, отруби ему голову"; и палач поднял руку с мечом и хотел отрубить голову Ала-ад-дину, и вдруг какая-то старуха, величественная видом, выступила пред лицо царя, и царь поднялся из уважения к ней, а она сказала: "О царь, не говорила ли я тебе, чтобы, когда капитан привезет пленников, ты вспомнил о монастыре и подарил туда пленника или двух, чтобы прислуживать в церкви?" - "О матушка, - отвечал царь, - если бы ты пришла на минуту раньше! Но возьми этого пленника, который остался".

И старуха обернулась к Ала-ад-дину и сказала ему: "Будешь ли ты прислуживать в церкви, или я позволю царю убить тебя?" - "Я буду прислуживать в церкви", - отвечал Ала-ад-дин, и старуха взяла его и, выйдя с ним из дивана, направилась в церковь.

"Какую я буду делать работу?" - спросил Ала-ад-дин; и старуха ответила: "Утром ты встанешь и возьмешь пять мулов и отправишься с ними в рощу, и нарубишь сухого дерева и наломаешь его и привезешь на монастырскую кухню, а после этого ты свернешь ковры и подметешь и вытрешь плиты и мраморный пол и положишь ковры обратно, как было. Ты возьмешь полардебба [290] пшеницы и просеешь, и замесишь, и сделаешь из нее сухари для монастыря, и возьмешь меру чечевицы и просеешь ее, и смелешь на ручной мельнице, и сваришь, а потом наполнишь четыре водоема и будешь поливать из бочек, и наполнишь триста шестьдесят шесть мисок и размочишь в них сухари и польешь их чечевицей, и снесешь каждому монаху или патриарху его чашку..." - "Верни меня к царю, и пусть он меня убьет, - это мне легче, чем такая работа!" - воскликнул Ала-ад-дин; и старуха сказала: "Если ты будешь работать и исполнишь работу, возложенную на тебя, ты избавишься от смерти, а если не исполнишь, я дам царю убить тебя". И Ала-ад-дин остался сидеть, обремененный заботой.

А в церкви было десять увечных слепцов, и один из них сказал Ала-ад-дину: "Принеси мне горшок"; и Алаад-дин принес его горшок, и слепец наделал в него и сказал: "Выброси кал!" И Ала-ад-дин выбросил его, и старец воскликнул: "Да благословит тебя мессия, о служитель церкви!"

И вдруг старуха пришла и спросила: "Почему ты не исполнил работу в церкви?" И Ала-ад-дин сказал: "У меня сколько рук, чтобы я мог исполнить такую работу?" - "О безумный, - сказала старуха, - я привела тебя только для того, чтобы ты работал. О сын мой, - молвила она потом, - возьми эту палку (а палка была из меди, и на конце ее был крест) и выйди на площадь, и когда встретишь вали города, скажи ему: "Я призываю тебя послужить церкви ради господина нашего мессии", - и он не будет прекословить. И пусть возьмет пшеницу и просеет и провеет и замесит и испечет из нее сухари, а всякого, кто будет тебе прекословить, ты бей и не бойся никого". И Ала-ад-дин ответил: "Слушаю и повинуюсь!" - и сделал так, как она сказала, и так он принуждал работать даром и великих и малых семнадцать лет.

И однажды он сидел в церкви, и вдруг та старуха вошла к нему и сказала: "Уходи вон из монастыря". - "Куда я пойду?" - спросил Ала-ад-дин; и старуха сказала: "Переночуй эту ночь в кабаке или у кого-нибудь из твоих друзей". И Ала-ад-дин спросил ее: "Почему ты гонишь меня из церкви?" И старуха ответила: "Хусн Мариам, дочь царя Юханны, царя этого города, хочет посетить церковь, и не подобает, чтобы кто-нибудь сидел на ее пути".

И Ала-ад-дин послушался старуху и поднялся и показал ей, будто он уходит из церкви, а сам говорил про себя: "О, если бы увидеть, такая ли дочь царя, как наши женщины, или лучше их! Я не уйду, пока не посмотрю на нее". И он спрятался в одной комнате, где было окно, выходившее в церковь. И когда он смотрел в окно, вдруг пришла дочь царя, и Ала-ад-дин посмотрел на нее взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, так как он увидел, что она подобна луне, выглядывающей из-за облаков. И с царевной была женщина..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Двести шестьдесят девятая ночь

Когда же настала двести шестьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин посмотрел на дочь царя и увидел с ней женщину.

И царевна говорила этой женщине: "Ты развеселила нас, о Зубейда".

И Ала-ад-дин внимательно посмотрел на женщину и увидел, что это его жена, Зубейда-лютнистка, которая умерла. А потом дочь царя сказала Зубейде: "Сыграй нам на лютне"; и Зубейда ответила: "Я не сыграю тебе, пока ты не осуществишь мое желание и не исполнишь то, что ты мне обещала". - "А что я тебе обещала?" - спросила царевна; и Зубейда ответила: "Ты обещала мне свести меня с моим мужем, Ала-ад-дином Абу-ш-Шаматом, верным, надежным". - "О Зубейда, - сказала царевна, - успокой свою душу и прохлади глаза и сыграй нам ради сладости единения с мужем твоим Ала-ад-дином". И Зубейда спросила: "А где он?" И царевна молвила: "Он в этой комнате и слушает наши речи".

И Зубейда сыграла на лютне музыку, от которой запляшет каменная скала; и когда Ала-ад-дин услышал это. горести взволновались в нем, и он вышел из комнаты, ринулся к женщинам и схватил свою жену Зубейду-лютнистку в объятия.

И Зубейда узнала его, и они обнялись и упали на землю в обмороке, и царевна Хусн Мариам подошла к ним и брызнула на них розовой водой и привела их в чувство и воскликнула: "Аллах соединил вас!" - "Благодаря твоей любви, госпожа", - ответил Ала-ад-дин, и затем он обратился к своей жене Зубейде-лютнистке, и сказал ей:

"Ты же умерла, о Зубейда, и мы зарыли тебя в могилу!

Как же ты ожила и пришла сюда?" - "О господин, - отвечала Зубейда, я не умерла, меня похитил злой дух из джиннов и прилетел со мной в это место, а та, которую вы похоронили, - джинния, принявшая мой образ и прикинувшаяся мертвой; и после того, как вы ее похоронили, она прошла сквозь могилу и вышла из нее и улетела служить своей госпоже Хусн Мариам, дочери царя.