Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 124

Сорок девятая ночь

Когда же настала сорок девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка до тех пор пила и поила Шарр-Кана, пока его разумение не исчезло от вина и от опьянения любовью к ней, а потом она сказала невольнице: "Марджана, подай нам какиенибудь музыкальные инструменты". И невольница отвечала: "Слушаю и повинуюсь!" - и, скрывшись на мгновение, принесла дамасскую лютню, персидскую арфу, татарскую флейту и египетский канун [101]. И девушка взяла лютню, настроила ее и, натяну шли струны, запела под псе нежным голосом, мягче ветерка и слаще вод Таснима [102], идущим от здравого сердца, и произнесла такие стихи:

"Аллах да простит очам твоим! Сколько пролили

Они крови любящих и сколько метнули стрел!

Я чту тех возлюбленных, что злы были с любящим,

Запретно жалеть его и быть сострадательным.

Да будет здоров глаз тех, кто ночь по тебе не спал,

И счастливо сердце тех, кто страстью к тебе пленен!

Судил ты убить меня - ведь ты повелитель мой,

И жизнью я выкуплю судью и властителям.

И потом каждая из невольниц поднялась со своим инструментом и стала говорить под него стихи на языке румов. И Шарр-Кан возликовал. А после этого девушка, их госпожа, тоже запела и спросила его: "О мусульманин, разве ты понял, что я говорю?" - и Шарр-Кан ответил: "Нет, по я пришел в восторг лишь из-за красоты твоих пальцев", а девушка засмеялась и сказала: "Если я спою тебе по-арабски, что ты станешь делать?" - "Я не буду владеть моим умом!" - воскликнул Шарр-Кан, и она взяла лютню и, изменив напев, произнесла:

"Вкусить разлуку так горько,

И будет ли тут терпенье?

Представилось мне три горя:

Разлука, даль, отдаленье!

Красавца люблю - пленен я

Красой, и горька разлука"

А окончив свои стихи, она посмотрела на Шарр-Кана и увидела, что Шарр-Кан исчез из бытия, и он некоторое гремя лежал между ними брошенный и вытянутый во всю длину, а потом очнулся и вспомнил о пенни и склонился от восторга. И они стали пить и играли и веселились до тех пор, пока день не повернул к закату и ночь не распустила крылья. И тогда она поднялась в свою опочивальню, и Шарр-Кан спросил о ней, и ему сказали: "Она ушла в опочивальню", а он воскликнул: "Храпи и оберегай ее Аллах!"

А когда наступило утро, невольница пришла к нему и сказала: "Моя госпожа зовет тебя к себе". И Шарр-Кан поднялся и пошел за нею, и когда он приблизился к помещению девушки, невольницы ввели его с бубнами и свирелями, и он дошел до большой двери из слоновой кости, выложенной жемчугом и драгоценными камнями. И они вошли туда и увидели другое обширное помещение, в возвышенной части которого был большой портик, устланный всякими шелками, а вокруг портика шли открытые окна, выходившие на деревья и каналы, и в помещении были статуи, в которые входил воздух и внутри их двигались инструменты, так что смотрящему казалось, что они говорят. И девушка сидела и смотрела на них и, увидя Шарр-Кана, поднялась на ноги ему навстречу и, взяв его за руку, посадила его с собою рядом и спросила, как он провел ночь, и Шарр-Кан поблагодарил ее.

И они сидели разговаривая, и девушка спросила его: "Знаешь ли ты что-нибудь, относящееся к влюбленным, порабощенным любовью?" - "Да, я знаю некоторые стихи", - ответил Шарр-Кан, и девушка сказала: "Дай мне их послушать". И тогда Шарр-Кан произнес:

"Во здравье да будет Азза [103], хвори не знает пусть!

Все с честью моей она считает дозволенным!

Аллахом клянусь, едва я близко, - бежит она,

И много когда прошу я, мало дает она.

В любви и тоске моей по Аззе, когда смогу

Помехи я устранить и Азза одна со мной,

Подобен я ищущим прикрытья под облаком:

Как только заснут они, - рассеется облако".

И девушка, услышав это, сказала: "Кусейир был явно красноречив и целомудрен. Он превосходно восхвалил Аззу, когда сказал:

"И когда бы Азза тягалась с солнцем во прелести

Пред судьей третейским, решил бы дело ей в пользу он.

По немало женщин с хулой на Аззу бегут ко мне

Пусть не сделает бог ланиты их ее обувью".

И говорят, что Азза была до крайности красива и прелестна, - добавила она и потом молвила: - О царевич, если ты Знаешь что-нибудь из речей Джамиля Бусейны [104], скажи нам".

И Шарр-Кан отвечал: "Да, я знаю их лучше всех, - и произнес из стихов Джамиля такие стихи:

Они говорят. "Джамиль, за веру сразись в бою"

К каким же бойцам стремлюсь я, кроме красавиц?

Ведь всякая речь меж них звучит так приветливо,

И, ими поверженный, как мученик гибнет.

И если спрошу: "О, что, Бусейна, убийца мой,

С любовью моей?" - она ответит: "Все крепнет!"

А если скажу: "Отдай рассудка мне часть, чтобы мог

Я жить!" - то услышу я в ответ: "Он далеко!"

Ты хочешь убить меня, лишь этого хочешь ты,

А я лишь к тебе стремлюсь, к единственной цели".

Услышав это, девушка воскликнула: "Ты отличился, царевич, и отличился Джамиль! Что хотела сделать с Джамилем Бусейна, когда он сказал это полустишие:

"Ты хочешь убить меня,

Лишь этого хочешь ты?"

"О госпожа, - отвечал Шарр-Кан, - она хотела сделать с ним то же, что ты хочешь сделать со мной, хотя даже и это тебя не удовлетворяет". И она засмеялась, когда Шарр-Кан сказал ей эти слова, и они, не переставая, пили, пока день не повернул к закату и не приблизилась мрачная ночь. И тогда девушка встала и ушла в свою опочивальню и заснула, и Шарр-Кан проспал в своем месте, пока не настало утро. А когда он очнулся, к нему, как обычно, пришли невольницы с бубнами и музыкальным я инструментами и поцеловали землю меж его рук и сказали: "Во имя Аллаха! Пожалуй, наша госпожа призывает тебя явиться к ней".

И Шарр-Кан пошел, окруженный невольницами, бившими в бубны и игравшими. И он вышел из этого покоя и вошел в другой покой, больший, чем первый, и в нем были изображения и рисунки птиц и зверей, которых по описать.

И Шарр-Кан удивился, как искусно отделано это помещение, и произнес:

"Мои соперник рвет из плодов ее ожерелий

Жемчуга груди, что оправлены чистым золотом.