На грани риска (сборник) - Волович В Г - Страница 62

Но, пожалуй, самая сложная гигиеническая проблема на льдине - банная. Последний раз старожилы "парились" в конце лета. Тогда стояла тихая, ясная, относительно теплая погода. А главное, пресной воды вокруг было хоть отбавляй. Выходи на порог палатки и черпай прямо из снежницы сколько душе угодно. Другое дело сейчас. Мороз за сорок, да и горючего осталось в обрез. Но терпеть больше нет мочи. На нас одежды как листьев на капустном кочане. Нижнее трикотажное белье, нижнее шерстяное белье, рубаха, свитер, суконная куртка, а поверх меховой жилет. На ногах хлопчатобумажные носки, шерстяные носки, меховые носки и унты. Все это постепенно пропитывается потом, и тело зудит, как от укусов насекомых. Хотя таковых при самых тщательных осмотрах не обнаружено, надо что-то предпринимать.

Сомов вызвал Комарова на "военный совет", и тот, обвязав поясницу толстым шерстяным шарфом, засел в мастерской. Банный агрегат был готов на следующий день. Трехсотлитровая бочка с приклепанной внутри трубой, похожая на гигантский самовар, была водружена на треногу в центре запасной гидрологической палатки, которую предварительно очистили от наледи, застелили брезентом, устлали досками и фанерными листами, а по окружности поставили высокие ящики-полки. Заготовкой "воды" для бани занялись все без исключения, и вскоре у входа в нее вырос высоченный штабель снежных кирпичей. Гудкович, назначенный главным банщиком, разжег АПЛ под бочкой, набитой доверху снегом, и мы уже потирали руки, предвкушая удовольствие. Но нам не везло... Лампа коптила, то и дело гасла, издавая подозрительные звуки. Снег, вобравший в себя сорокаградусный холод, таял с явной неохотой. Только к вечеру в бане наконец забулькало и первая партия счастливцев скрылась за откидной дверью.

Как описать оханья и уханья поклонников мыла и горячей воды. забравшихся, чтобы не отморозить ноги, на ящики? Лампа гудела, вода в "самоваре" весело клокотала, пар клубился, и вниз, на фанеру, стекали черные потоки мыльной воды.

Согласно неписаным станционным правилам, последними в баню пошли Сомов с Никитиным. Они уже сбросили всю одежду, основательно намылились, налили шайки до краев горячей водой, как вдруг лампа фукнула и погасла. Гудкович, взявшийся за починку, присел на корточки, поковырял примусной иголкой в капсюле, подкачал насосом, подвернул регулятор и, промолвив: "Теперь полный порядок", поднес спичку. Раздалось громоподобное уу-фф, и к потолку взлетел столб пламени. Палаточный полог вспыхнул, как спичка. Шайки были мгновенно выплеснуты на огонь, бак перевернулся, и водопад обрушился на злосчастную АПЛ.

Пожар удалось погасить довольно быстро.

- Ничего себе, попарились, - бурчал Макар, стирая с себя подсохшую мыльную пену.

Но Сомов, которому и на этот раз не изменил оптимизм, засмеялся в ответ:

- Хорошо бы мы выглядели, если бы пришлось нагишом бежать по сорокаградусному морозу по снегу. Считайте, Макар Макарович, что мы с вами отделались легким испугом.

За воскресным ужином, особенно веселом и оживленном после бани, которая отогрела душу, эта история была предметом шуток. Смеялись все - и четыре пары "чистых" (отличавшихся необыкновенно белыми лицами), и пара "нечистых"

- Ну и напугался же я сегодня, - сказал Гурий Яковлев, зябко передернув плечами. - Пошел я утром на дальнюю площадку к электротермометрам. Вдруг слышу... Нет, вернее, не услышал, а каким-то внутренним чутьем уловил кто-то рядом Ну, думаю, медведь! Выхватил револьвер, но патрон загнать не успел, как из темноты выросла какая-то белая фигура и чьи-то лапы опустились мне на грудь. Сердце словно оборвалось. И тут в лицо меня лизнул своим шершавым языком... Ропак. Сел я на снег. Сердце колотится. Руки дрожат. Весь вспотел. А Ропак как ни в чем не бывало повертелся вокруг и исчез в темноте.

Разговоры перешли на медвежью тему. Правда, со времени моего прибытия на станцию не только медведей, но и следов их никто не обнаруживал. Зато летом от медведей не было отбоя.

Героем первой встречи с белым медведем стал Дмитриев, и, хотя с той поры прошло уже почти пять месяцев, он при каждом удобном случае вспоминал эту историю, добавляя к ней все новые и новые подробности.

Вот и сейчас Саня Дмитриев, разгладив буйно отросшую бороду, сказал: "А вот доктор с Миляевым не знают, как меня медведь чуть не сожрал".

Все заулыбались. Однако ни я, ни Миляев этой истории действительно еще не слышали, и Саша продолжал:

- Вот как сейчас помню. Только я обед сготовил, думаю, надо у кого-нибудь время узнать, не пора ли приглашать в кают-компанию. Закурил. Вышел из камбуза, гляжу из аэрологической палатки Канаки вылез, потянулся. Я ему: "Вася, который час? Не пора на обед?" Он рукав оттянул, чтобы на часы посмотреть, да вдруг как заорет: "Сашка, берегись! Медведь!!!" И обратно шасть в палатку. Я сначала вроде бы и не понял, где он медведя увидал. Обернулся. Мама родная! На сугробе у камбуза зверюга стоит метров в восемь.

- С гаком, - не выдержал Гурий.

Дмитриев посмотрел на него, вложив в свой взгляд бездну презрения, и невозмутимо продолжал:

- Поднялся он на задние лапы, носом водит, вынюхивает, значит, чем поживиться. Я туда - сюда. А карабина нет. Дернул меня черт поставить карабин у палатки радистов. Так разве туда добежишь? Вдруг он, гад, как прыгнет через сугроб! Я нырь в камбуз, дверь захлопнул, а он уже тут как тут. Ткнулся в дверь и аж зарычал от злости. Он напирает, а я держу что есть силы и думаю: "Ну, конец тебе, Саня". Вдруг рядом как бабахнет. Медведь заревел благим матом и бежать. Что тут началось! Все повыскакивали из палаток, вопят, из карабинов палят. Медведь метров пятьдесят пробежал и свалился. Охотники его окружили. Каждый кричит, клянется, что это он убил медведя. А громче всех - Комар. Я, говорит, точно видел, как моя пуля прямо под лопатку попала, он аж подпрыгнул. Пока спор шел, Вася финку вытащил и распорол медведю брюхо. Тут все кинулись пули искать. Одну в самом сердце нашли - это уж точно Васина была, - а две в заднице сидели. Вот тебе и снайперы! Смех и горе, а не стрелки! Потом Михаил Михалыч говорил: "Надо у него желудок посмотреть. Чем он питался, узнать". Вася разрезал желудок... Знаете, что там было? Кислой капусты шматок и пять окурков. Он, наверное, с голодухи и забрел в лагерь.