На грани риска (сборник) - Волович В Г - Страница 60

Постепенно я вхожу в курс дела и методом проб и ошибок совершенствую свое кулинарное мастерство. К сожалению, ошибок значительно больше. Только на днях, желая удивить борщом, сваренным по новому рецепту, я, памятуя о совете хочешь иметь вкусный суп - клади мяса побольше, нарубил в бак почти половину оленьей туши и приготовился выслушать похвалы своему мастерству. Но как же я был ошарашен, услышав грозное комаровское: "А це ще таке?" К моему ужасу, он держал в руках фанерную бирку, которую привязывают к тушам с отметкой веса и сорта мяса. Видимо, она примерзла к оленьей ноге и таким образом оказалась в кастрюле.

Только один раз я чуть не сорвался. После нескольких ядовитых замечаний по поводу моих кулинарных способностей я в сердцах буркнул:

- Вас бы на паек посадить, которым Амундсен кормил свою компанию в Антарктиде. Что бы вы тогда запели?

- А чем же он таким особенным кормил? - поинтересовался Гурий.

- Галетами, пеммиканом и молочным порошком.

- Не густо, - сказал Курко, облизывая ложку.

- Тогда у нас меню как в парижском ресторане. Прямо не Волович, а "Максим"*, - усмехнулся Сомов.

* "Максим" - известный парижский ресторан.

Все рассмеялись, и инцидент был исчерпан.

Уха уже закипела, антрекоты оттаяли, промерзшие буханки обрели необходимую мягкость. Как вдруг пламя газовых горелок стало уменьшаться, и они с легким хлопком погасли. Кончился газ в баллоне. Это меня не очень обеспокоило, так как запасной баллон стоял у палатки. Я набросил на плечи куртку и взялся за дверцу. Но она не шелохнулась. Ее прочно прижало снегом. Ничего не поделаешь. Придется ждать освободителей, благо кто-нибудь обычно наведывается ко мне до обеда. Но сегодня как назло никто не появляется. Приближается время обеда, и я мысленно уже представляю все реплики, которые придется выслушать.

Наконец сквозь завывание ветра до меня донеслось:

- Алло, доктор, ты жив?..

Это Гурий Яковлев. Я облегченно вздыхаю. Он довольно быстро освобождает дверь от снега, помогает подсоединить новый баллон с газом, и я, переполненный чувством благодарности, поджариваю ему персональный толстый антрекот. Яковлев принялся сетовать на погоду.

- Понимаешь, хотел пройти на дальнюю площадку, где вморожены электротермометры, так надо же, не нашел дорогу! В двух шагах ничего не разглядеть. Ну и погодка! Ветер метров тридцать в секунду.

Я сочувствую Гурию, но, что поделаешь, срочные наблюдения отменить нельзя. Я представляю, как ему там достается, на площадках.

Ровно в тринадцать, несмотря на пургу, из снежной круговерти выныривают восемь дедов-морозов. Шумно отряхиваясь, они заполняют кают-компанию, и с ними врываются клубы холодного пара и снежной пыли. В палатке сразу похолодало. Я водружаю на стол бачок с ухой, сваренной мною впервые. Когда же Комаров и Курко (самые суровые мои критики) попросили добавки, у меня отлегло от сердца. Очередной эксперимент удался.

Разговор за столом крутится вокруг одной и той же темы: будет ли торосить, когда пурга утихомирится? Все уже давно заметили строгую закономерность стоит улечься ветру, как в движение приходят ледяные поля. Сомов и Яковлев считают, что ветер разгоняет ледяные поля и они движутся единым монолитом. Когда же ветер стихает, они по инерции продолжают движение, но уже с разной скоростью, в зависимости от массы. Так или иначе, торошений нам не миновать.

13 ноября

По существующим приметам сегодня тяжелый день. Тринадцатое в понедельник - надо ждать неприятностей. Но никаких событий не произошло. Лампы не коптили, лед не ломался, за обед не ругали.

14 ноября

Пурга выдохлась. Несколько раз мы ощутили глухие удары, от которых льдина слегка содрогнулась. Но торошения пока нет. Лагерь так замело снегом, что палатки, штабеля грузов превратились в белые курганы. Как хорошо, что все грузы мы вовремя сложили на место и лишний раз убедились в справедливости правила, которое особенно важно для полярников: никогда не откладывай на завтра то, что ты можешь сделать сегодня.

18 ноября

Проснулся среди ночи. Кто-то настойчиво толкает меня. Спросонья не могу сообразить, что происходит. При голубоватом свете горелки различаю у кровати человека, стоящего на коленях. Комаров?! Сон мигом слетел с меня, и я выскакиваю из спального мешка:

- Михаил Семенович, что с тобой?

- Спина. Ох, спину прихватило. Мочи нет. Не согнуться, не разогнуться. Никакого терпежу нет. Даже не знаю, как дополз до вашей палатки.

- Сейчас, Миша, потерпи немного, я спальный мешок под тебя положу и тогда посмотрю.

- Пошли ко мне, не то перебудим всех, а завтра аврал. И полегчало вроде бы.

Буквально ползком мы добираемся до комаровской палатки, и там, охая и кряхтя, Михаил забирается в спальный мешок. Я включаю газ, развожу паяльную лампу и, как только потеплело, принимаюсь осматривать заболевшего.

- Радикулит, - заключаю я. - Придется тебе недельку полежать.

- Да ты что! У меня работы навалом.

- Ничего не поделаешь.

Я нагрел воды, наполнил грелку, и Комаров подсунул ее под одежду на поясницу. Притащив ему целую горсть таблеток и пообещав скоро зайти, я, полусонный, плетусь на камбуз.

В кают-компании все в полном сборе.

- Доктор, что с Комаровым? - озабоченно спрашивает Сомов.

- Радикулит. Думаю, отлежится недельку и все пройдет.

- Пусть Виталий идет отдыхать: он ведь всю ночь не спал. А с обедом мы с Петровым и без него как-нибудь управимся, - сказал Гудкович.

По несуществующему "закону парности случаев" к вечеру заболел Яковлев. Кашляет, то и дело вытирает нос и ругается простуженным голосом. Правда, температура всего 37,3. Но кто знает, как это может обернуться на льдине, где царит полярный холод и повсюду ледяные сквозняки? Здесь опасно самое невинное заболевание.

19 ноября

Вчера исчез Ропак. Провалился ли в трещину, застрял ли в торосах, или, может быть, его загрыз другой кобель - Торос? Дмитриев себе места не находит. Как только утихла пурга, он вместе с Гудковичем отправился искать пропавшую собаку. Но безуспешно. И вот сегодня вечером, когда мы уже было забрались в спальные мешки, у входа в палатку послышалось царапание и на пороге появился Ропак. Но, боже мой, в каком виде! Отощавший, со свалявшейся шерстью, с незажившими царапинами на морде. Помедлив, он прихрамывая направился к постели Дмитриева и, став на задние лапы, положил передние к нему на грудь. От радости и умиления Саша даже прослезился. Затем Ропак поздоровался со мной, с Зямой, протянув нам лапу, потом отошел, прилег рядом с газовой плиткой и, положив голову на вытянутые лапы, закрыл глаза. Ну точь-в-точь как смертельно уставший человек! До чего же он красив, наш Ропак! Стройный, мускулистый, с вытянутой мордой, с большими карими глазами, в которых светился недюжинный (хотя и собачий) ум. У него ослепительно белая, без единого черного пятнышка, пушистая шуба и изящные, всегда стоящие торчком уши. Ропак ужасно обидчив. Стоит повысить на него голос, как он опускает голову и медленным шагом покидает палатку.