Иного выбора нет - Блейк Джордж - Страница 49

Моего нового связного звали Дик. Не знаю, почему он выбрал это английское имя, говорили мы всегда по-русски. Дик был коренастым мужчиной лет пятидесяти, с бледным лицом и приветливым выражением глаз, смотревших сквозь толстые стекла очков в роговой оправе. Вел он себя спокойно и немного по-отечески, всегда внимательно выслушивал собеседника, а его соображения, когда он считал нужным их высказать, были тщательно взвешены. За пять лет наших ежемесячных встреч я очень полюбил его и искренне огорчился, когда, завершив работу в Берлине, должен был попрощаться с ним. Больше мы никогда не виделись. Оказавшись в Москве, я сразу спросил о нем, и мне ответили, что несколько лет назад он умер от рака.

В отношениях как с Диком, так и с другими офицерами КГБ, с которыми мне приходилось иметь дело, меня поражало их почти полное «невмешательство» в мою работу. Проведение операций целиком зависело от меня самого. Они никогда не давали мне указаний, что делать, и абсолютно верили передаваемой мною информации. Мне казалось, что это противоречит общеизвестной советской практике: никогда не принимать решений, не получив санкции вышестоящего начальства. Мой двадцатипятилетний опыт жизни в Советском Союзе подтвердил, что это действительно отличительная черта и слабость всей системы. Даже самые, казалось бы, пустяковые вопросы не решаются без предварительного согласования с «руководящими товарищами», часто из высшего эшелона власти. Отход от этого принципа в моем случае могу объяснить лишь тем, что я был профессиональным разведчиком и они верили в мою способность наилучшим образом сориентироваться в каждой конкретной ситуации.

Если встречаться с советским связным в Берлине было проще, чем в Лондоне, то в отношении фотокопий дело обстояло иначе: в отделе «Y» у меня был собственный кабинет, здесь же приходилось делить его с коллегой. Из-за специфики работы присутствие в офисе не отличалось регулярностью, и я никогда не мог точно знать, когда мой коллега, если его не было на месте, может вернуться. Если же, вернувшись, он нашел бы дверь запертой изнутри, у него были бы все основания очень удивиться. Тем не менее я постоянно ждал возможности для фотографирования и чаще всего не напрасно, хотя иногда, в случаях крайней срочности, мне приходилось сознательно идти на риск и уповать на то, что все обойдется. Зато раз в шесть недель сам собой представлялся отличный случай для снятия фотокопий: подходил мой черед заступать на дежурство. Я оставался на всю ночь один в здании, у меня были ключи и шифры от сейфов, к которым в другое время я доступа не имел. Я мог спокойно работать, не опасаясь быть застигнутым врасплох. Никто не мог войти в здание без предупреждения, и впустить кого-либо мог только я.

Если операция с магазином обернулась провалом, то случай с Борисом, по крайней мере на время, увенчался полным успехом.

Я познакомился с Борисом через человека по кличке Микки. В самом деле, он очень напоминал Микки Мауса — такой же маленький, шустрый, кривоногий и лопоухий. Не будь выражение его лица столь жизнерадостным, его можно было бы назвать крысиным.

Когда Микки достался мне от моего предшественника, он уже некоторое время работал на разведку. От случая к случаю его навещали многочисленные знакомые из Восточного Берлина, откуда он и сам был родом, и пересказывали ему обрывки политических и экономических сплетен, которые он преподносил нам как последние донесения своих агентов.

Несмотря на ничтожную ценность подобных сведений, ему аккуратно выдавали небольшую зарплату и некоторые суммы для агентов.

У Микки была молодая симпатичная жена, которая, независимо от него, тоже являлась агентом разведки. Еще подростком она участвовала в одной из восточногерманских операций ЦРУ. Вмешательство русских привело к провалу, ее арестовали и приговорили к двадцати пяти годам принудительных работ в Сибири. Через пять лет, попав под амнистию, она вернулась в Восточную Германию, осела в Западном Берлине, где вскоре встретила Микки и вышла за него замуж. Я пишу о Микки и его жене довольно подробно, потому что позднее они сыграли свою роль в событиях, приведших к моему аресту.

Я работал с ним уже около года, когда русский связной предупредил меня, что Микки и его жена перевербованы ГРУ, советской военной разведкой. Таким образом, они являлись двойными агентами, и мне следовало помнить об этом, имея с ними дело. Сами они, конечно же, и понятия не имели, что я тоже работаю на Советы. Считая вербовку Микки совершенно бесполезной, я ничего не мог поделать, так как была вовлечена родственная организация. С другой стороны, большого значения это не имело, и все осталось, как есть.

Западная граница сектора проходила через Веддинг, рабочий район, превращенный большей частью в груду развалин массированными бомбежками и артобстрелами. В первые же послевоенные годы здесь вырос целый городок мелких магазинчиков, торговавших всякой всячиной — от готового платья до старой мебели. Вперемежку с магазинами работали дешевые кафе, дансинги и прочие увеселительные заведения. Это нагромождение грязных и переполненных лачуг стало прибежищем проституции и черного рынка. Здесь-то и проводил Микки почти все время. Среди его знакомых был один еврей, владелец магазина готового платья, часто посещаемого жителями Восточного Берлина, а иногда и русскими. По моему настоянию Микки устроился к нему продавцом на неполный рабочий день для поиска полезных контактов среди покупателей.

Уже некоторое время мы с моим русским связным обсуждали возможность введения в игру настоящего советского сотрудника, которого я мог бы в итоге «завербовать» как полноценного агента. Это было бы очком в мою пользу и дало бы дополнительную связь с КГБ, к которой в случае крайней необходимости я мог прибегнуть. Теперь для установления моего предварительного контакта с советским сотрудником мы решили использовать Микки с его магазином. Русский не будет ничего знать обо мне, но получит инструкции проявить сговорчивость.

Однажды Микки попросил меня о встрече и сообщил, что в магазин, где он работает, приходил один русский и хотел купить куртку на меховой подкладке. На складе магазина такой не оказалось, но Микки пообещал достать и попросил русского зайти еще раз на следующей неделе. Я велел Микки купить хорошую куртку в одном из самых дорогих магазинов на Курфюрстендамм и продать ее русскому за полцены.

Примерно через неделю русский вновь объявился, остался явно доволен курткой и тут же купил ее. Затем он сказал Микки, что хотел бы приобрести для своей жены швейцарские часы, но не сможет себе позволить слишком дорогие. Микки обещал подобрать что-нибудь подходящее и попросил зайти через три дня. На этот раз он решил назвать цену, несколько превышавшую ту, что могла бы устроить русского, а потом предложить выход из возникшего финансового затруднения: у него есть приятель, покупающий икру. Если русский сможет принести дюжину банок, то это и послужит платой за часы.

Русского сделка устроила, и он обещал в следующий раз принести икру. Мы сочли это подходящим случаем для моей встречи с ним. Микки пригласит его к себе домой выпить. Если он согласится, то в разгар вечера появлюсь я, чтобы забрать икру.

И вновь все прошло по плану. Когда я пришел, вино и коньяк были уже на столе, и царила оживленная атмосфера. Русский, прекрасно говоривший по-немецки, сказал нам, что зовут его Борис, что он экономист и работает в советском хозяйственном управлении в Восточном Берлине. Я обронил невзначай, что немного говорю по-русски, и мы сразу же перешли на этот язык. В тот вечер я представился как Де Врис, голландский журналист, работающий корреспондентом одной из берлинских газет.

Около десяти мы оба ушли от Микки, и я проводил Бориса до ближайшей станции метро. По дороге, когда мы проходили мимо слабо освещенного входа в ночной клуб, я спросил его, был ли он когда-нибудь в подобном заведении. Борис ответил, что нет, и я предложил побывать в одном из клубов в его следующий визит в Западный Берлин. Он, не долго думая, согласился, и мы договорились встретиться на следующей неделе.