Иного выбора нет - Блейк Джордж - Страница 46

Наша группка, состоявшая из пожилой армянки, молодой, довольно привлекательной женщины, румынки по рождению, и меня, разместилась в маленькой квартире в одном из предместий Женевы, недалеко от берегов знаменитого озера. В нашем распоряжении было два магнитофона для прослушивания записей и несколько столов, большего нам и не требовалось. Обе женщины работали и ночевали в этой квартирке, я же жил неподалеку в маленькой гостинице. Конечно, у нас не было контактов с официальной британской делегацией, и в конференции мы не участвовали. Все свободное время, когда оно выдавалось, мы осматривали великолепные женевские пригороды.

Примерно через неделю изучения материалов стало ясно, что если кто и надеялся потрясти министра иностранных дел некой сенсационной информацией, способной в корне изменить позицию западных держав в переговорах, то он жестоко просчитался. Персонал коммунистических миссий был крайне осторожен в телефонных разговорах. Они никогда не обсуждали ничего, имевшего хотя бы отдаленный намек на их тактику за столом переговоров или уступки, на которые они готовы были пойти. Беседы велись лишь на общие темы вроде встреч глав делегаций, обедов и коктейлей, официальных приемов, расходов, путешествий и вопросов транспорта.

Тем не менее это не означало, что операция не принесла никакой пользы. Более глубокое изучение материалов, которое я сумел завершить тем же летом к концу конференции, дало достаточно интересную косвенную информацию о взаимоотношениях между коммунистическими делегациями в целом и между их отдельными членами. Так, например, стало ясно, что советская и китайская делегации общались совершенно на равных. Персонал обеих миссий был крайне почтителен друг с другом: «Не затруднит ли товарища Чжоу[6], если товарищ Молотов нанесет ему сегодня визит?» — спрашивает личный секретарь главы русской делегации. «Ну что вы!» — отвечает его китайский коллега. — «Но если вам удобнее, то товарищ Чжоу может сам посетить товарища Молотова». — «Нет, нет, вы очень любезны. Товарищ Молотов прибудет на виллу к четырем часам».

Между Женевой и Москвой поддерживалась постоянная связь. В основном это были официальные согласования и уточнения, но велись и частные разговоры с женами и родственниками. Последние позволили выявить совершенно неожиданную и, пожалуй, несколько старомодную черту «несгибаемого» Молотова: он был очень предан семье и часто подолгу разговаривал со своей женой. Они обсуждали трудности, возникшие у их замужней дочери с кормлением малыша, причем Молотов порой давал дельные советы. Также он вел долгие беседы со своим шестилетним внуком, терпеливо выслушивая его подробные рассказы о том, чем тот занимался.

Тогда же я впервые столкнулся с системой советского «телефонного права», аналогичной, кстати, британской и столь же широко распространенной. Однажды вечером жена Молотова сказала ему, что у сына одного ее знакомого возникли сложности с поступлением в МГУ. Не мог бы он позвонить ректору и все уладить? Довольно неохотно Молотов согласился.

Вскоре после того как был записан этот разговор, конференция закончилась, и мы вернулись в Лондон.

Как уже упоминалось, начав работать в отделе «Y», я стал приглашать самую молодую секретаршу, Джиллиан Аллан, пообедать или сходить вместе в театр. Она мне очень нравилась, и так как это чувство оказалось взаимным, наша дружба постепенно и как-то незаметно переросла в более серьезные отношения. Мы часто виделись как в офисе, так и вне его. Она жила с родителями в Уэйбридже, и я стал частым гостем в их доме. Отец Джиллиан, полковник Аллан, тоже сотрудник Интеллидженс сервис, был, как и я, связан с работой против СССР и говорил по-русски. Язык он выучил во время службы в британских экспедиционных войсках в России в годы интервенции. Все это как-то сближало нас, и они с женой явно одобряли мою дружбу с их младшей дочерью. После моего возвращения из Женевы стало совершенно ясно, что мы любим друг друга и что наиболее естественным шагом было бы пожениться. В разведке приветствовались подобные браки: они позволяли сохранять все в семье и избегать накладок, происходящих, когда сотрудник женится «на стороне». (Мне было любопытно узнать, что в КГБ точно так же относятся к «служебным» бракам.)

Джиллиан была на десять лет моложе меня; высокая, темноволосая, привлекательная, она во всех отношениях могла бы стать идеальной женой. Ничто не мешало нашему браку, кроме одного: я отдавал себе отчет в том, что жениться было бы в моем положении верхом безответственности. Из-за этого я не мог допустить, чтобы дело зашло слишком далеко. Но как же быть? Я столкнулся с ужасной дилеммой, и меня мучила совесть. Девушка получила традиционное английское воспитание, и ее политические взгляды, если они у нее вообще имелись, были наверняка консервативными. Она бы пришла в ужас, узнай, что я — советский агент. Кроме того, это означало бы поставить ее перед выбором, непосильным для юной неопытной девушки. Ей пришлось бы или предать меня, любимого человека, или предать родину, верность которой всасывается с молоком матери. С другой стороны, если я порву с ней без убедительных причин, она никогда этого не поймет, и наш разрыв будет для нее страшным ударом.

Я сделал несколько слабых попыток отдалиться от нее, сказав, что я наполовину еврей, а ее отцу, презиравшему евреев, черномазых и итальяшек, это вряд ли понравится. Когда и это не помогло, я решил выбрать из двух зол меньшее и стал готовиться к свадьбе. Стараясь успокоить свою совесть, я говорил себе, что оказался в том же положении, что и солдат во время войны, который женился перед тем, как его послали на фронт. Я утешал себя надеждой, что все обойдется и ничего страшного со мной не произойдет.

В октябре 1954 года преподобный Джон Стотт, известный в то время проповедник, обвенчал нас в церкви Св. Петра на Норт-Одли-стрит. Мы провели медовый месяц на юге Франции, а вернувшись, поселились в квартире моей матери на Баронз-корт.

Много лет спустя, когда я был уже в тюрьме и моя жена обо всем узнала, она сказала, что мое решение было правильным. Мои сыновья, которых я увидел вновь лишь через двадцать с лишним лет и все им рассказал, рассудили так же. Это служит мне некоторым утешением, однако не снимает с меня вины перед женой, да и всей семьей за те боль и горе, которые я им причинил.

Выяснив, что мне удалось получить всю оперативно-разведывательную информацию, которой располагал отдел «Y», я дал понять, что хотел бы работать за рубежом. Так как реорганизация отдела «Y» в связи с операцией «Берлинский туннель» предполагала, что мое место «номера два» все равно должен был занять американский коллега, это, похоже, всех устраивало. В начале 1955 года я получил назначение в Берлин.

Глава восьмая

Берлинская резидентура была самым крупным филиалом Интеллидженс сервис за рубежом. Причины этого очевидны: западный сектор Берлина представлял собой маленький остров, аванпост западного мира на коммунистической территории. Расположенный в самом сердце Германской Демократической Республики, он находился в непосредственной близости от большого контингента советских войск, как наземных, так и ВВС. Но еще более уникальным было то, что, по крайней мере до 1961 года, когда была возведена берлинская стена, здесь не было четко установленной границы, как таковой, отделявшей этот аванпост от окружающей его территории. И хотя граница зоны действительно пролегала между двумя странами, а по сути между двумя мирами с диаметрально противоположными идеологиями и экономическими системами, можно было без труда попасть из Западного Берлина в Восточный и обратно, как, скажем, с Хаммерсмит на Пиккадилли. На главных улицах были контрольно-пропускные пункты, не мешавшие, впрочем, передвижению людей в обоих направлениях. В метро никакой проверки вообще не было. Все это делало Берлин идеальным центром разведывательной деятельности, и предоставлявшиеся здесь возможности использовались по максимуму.