Те же и Скунс - Милкова Елена "Перехвальская Елена Всеволодовна" - Страница 14

– Был в нашей компании один отморозок, дошёл до убийства. С женщины в подворотне золотишко снимал… Загребли чуть не всю пацанву во дворе, дело шить начали… Хорошо, правосудие тогда было не то, что теперь, – разобрались. Хотя душу помотали и мне и мамаше – на всю жизнь хватит. Вы, может, скажете, другие больше страдали. Правильно. Но мне как-то хватило… Понял, в общем, что такое беда. Своя, чужая… Тонкокожий я, наверное…

Он замолчал, отвернувшись к окошку. Было видно, что давние события в самом деле нешуточно ранили его и рана ещё не зажила.

– По-моему, Солженицына однажды спросили, кто на каторге больше страдал, он или Достоевский, – подал голос Благой. – Александр Исаевич, помнится, довольно резко ответил в том духе, что говорить следует не о количестве страданий, а о качестве их воздействия на душу. По-моему, это именно ваш случай.

Шлыгин глубоко вздохнул и отошёл от окна.

– Вот поэтому мы отремонтировали дом для детей, чьи родители погибли в Грозном, приобрели мебель, одежду… Подыскали персонал, и если заметим, что крадут кусок у сирот…

– Все за счет фирмы? – Благой покосился на красненький глазок диктофона и попробовал вспомнить. заправил ли он, как собирался, свежую батарейку. Ещё не хватало, чтобы на ленте вместо осмысленной речи осталось лишь дурацкое кваканье.

– Сначала только за свой, теперь связались с европейскими фондами, они нам кое в чем помогли. Присылают машины с одеждой, медикаментами, оборудованием…

Неожиданно на столе опять включилась громкая связь.

– Я же просил… – недовольно обернулся Шлыгин.

– Михаил Иванович, извините, это из Смольного… – виновато пояснила секретарша.

– Простите уж, – Шлыгин развел руками. – Смольный – дело святое… – И подошел к аппарату: – Шлыгин слушает!

– Мишка, привет! Как жизнь удалая? – сам того не желая, разобрал Благой. Фамильярный тон звонящего сперва удивил его, но профессиональная память тут же сработала, и голос из Смольного показался ему удивительно знакомым.

«Да это же Гнедин!» – сообразил журналист. Гнедин был заместителем начальника юридического управления, и его звонок тоже мог немало сказать об уровне фирмы. В захудалую контору просто так из Смольного не звонят. И «Мишкой» её шефа не называют…

– Здоров, корешок… – в том же дружеском тоне отозвался бизнесмен. – Одноклассник, – шёпотом пояснил он Благому. – Да-да, я на проводе, тут просто у меня человек из газеты, статью пишет… Ты ещё не забыл тот базар про дельного парня после Чечни? Вторую неделю место держу…

– Так ведь я поэтому и звоню. Нашёл одного, уже к вам отправил, скоро придёт. Погремуха – Крылов, Женя.

– Замётано! – обрадовался Шлыгин. – Тачку водит? Ксива есть?

– Всё есть, только одна сложность: сам он из Лодейного Поля, а «колёса» ему после госпиталя глотать прописали, каких там не видели. Потому в Питер и просится, а хаты – сам понимаешь… Сделаешь?

– Был бы парень конкретный… а так без проблем. Квартиру подождать придётся, а комнату купим.

– Ну давай. Инке привет…

Шлыгин положил трубку и скупо улыбнулся Благому:

– Ну, что вам ещё рассказать?

От «Инессы» до редакции Бориса Благого подбросил на «Вольво» тот самый охранник-шкаф. Когда они садились в машину, к ним, резко тормознув, подрулил «Мерседес». Благой не обратил бы на него внимания, если бы оттуда не выскочили два телохранителя. Один из них распахнул дверцу, и из недр автомобиля неуклюже выбрался человек, чьё лицо показалось Благому смутно знакомым. Борис Дмитриевич попытался напрячься, но так и не вспомнил. На сей раз профессиональная память срабатывать не спешила. Наверное, мешал текст, почти сложившийся в голове. Одно было ясно – интервью он у него не брал, иначе точно вспомнил бы. И всё равно – где-то он уже видел это слегка одутловатое лицо в очках за толстыми стеклами… И оно опять-таки смутно будило некие малоприятные эмоции. Когда он последний раз видел его, то думал о чём-то нехорошем. Факт.

Борис Дмитриевич улыбнулся про себя и по-мальчишески утешился тем, что нынче расстроенный и даже встревоженный вид был у очкарика. Он-то, Благой, возвращался в прекрасном настроении. Даже маленький эпизод, случившийся в конце разговора со Шлыгиным, не испортил общего впечатления.

Они уже прощались, когда из-за дверей неожиданно послышался глухой топот, а потом громкая грубая матерщина.

– Ты забудешь, в натуре, как на меня наезжать! – . кричал кто-то. – Порву, с-сука драная!..

– Опять! – Шлыгин досадливо покачал головой. – Служба безопасности у меня очень уж… простосердечная. Всё Чечнёй бредят, не отойдут никак, бедолаги… – Он на мгновение выглянул из кабинета, что-то тихо сказал, и матерщина немедленно стихла. – Хорошо, начальник толковый, справляется с ребятами, – вернувшись, пояснил Михаил. – Тоже, кстати, мой одноклассник. Сами понимаете, в наше время и пропасть недолго, если за друзей не держаться…

…Материал для «Ведомостей» складывался сам. Шлыгин помогал одарённым детям, спонсировал выставку юных художников, которая поехала теперь по разным странам, поддержал конкурс старшеклассников-программистов, а двум талантливым мальчикам из неимущих семей только что купил по компьютеру…

Ну, и само собой – едва Благой позволил себе намекнуть о финансовой помощи в адрес своей передачи, как Шлыгин мгновенно всё понял.

– Камеру? – спросил он. – А у вас какая сейчас?.. Господи, ну что за срам, такие передачи и на таком старье!.. Значит, так. Завтра я к вам пришлю человека с машиной…

Колокольчик из прошлого

Еле заметный ветерок шевельнул облачко белого пуха, в который годы превратили некогда роскошные чёрные завитки. Ощутив дуновение, Эсфирь Самуиловна Файнберг задумалась было, не сходить ли в комнату за шерстяным платком. Однако летний ветерок был таким упоительно тёплым, что пожилая женщина решила рискнуть. Уж очень не хотелось покидать матерчатое кресло, в котором она сидела на балконе и наслаждалась покоем.

Просто сидела на балконе и наслаждалась покоем. Какое счастье!

Софочка должна была вернуться из Израиля ещё через неделю, а значит, тёте Фире предстояло целых семь дней (и восемь ночей! – добавила она про себя) роскошного одиночества в отдельной квартире подруги. Когда стало можно ездить туда и сюда и Софочка на старости лет взялась путешествовать, тётя Фира сделалась охотным и неизменным сторожем Софочкиной однокомнатной. Той самой, куда она последние тридцать лет регулярно сбегала от бесконечных скандалов в своей коммуналке. Милой такой маленькой квартирки возле парка Победы, в доме с башенками и шишечками, что когда-то, по слухам, строился для реабилитированных. С балконом во двор, на котором можно хоть целый день дремать в уютном шезлонге, читать книжку или просто следить за жизнью, происходящей внизу…

Годовалый котик Васька, большой исследователь и свободолюбец, и тот в кои веки раз угомонился на тёти-Фириных коленях, свернувшись лохматым серо-бурым клубком. А поскольку свобода в Васькином понимании, как у всех подростков, означала право в любой момент исчезать в неизвестном направлении и расшибаться, прыгая за птичкой с седьмого этажа, – из середины клубка тянулась жёлтая капроновая ленточка шлейки.

Ветерок дохнул снова, и тёте Фире показалось, будто он стал холоднее.

– Московское время – шестнадцать часов, – приглушённо донеслись откуда-то сигналы точного времени. Васька немедленно проснулся и начал зевать. Потом соскочил на балконный цемент и заскрёбся в дверь, вопросительно оглядываясь на хозяйку. Тётя Фира поняла, что имеет благовидный предлог капитулировать перед ветерком. В четыре часа она обычно вынимала из холодильника Васькины субпродукты и подогревала их в Софочкиной микроволновке, и кот отлично это усвоил. Уцепившись для верности за перильца, тётя Фира нехотя поднялась и стала складывать кресло. Уже открывая застеклённую дверь, она оглянулась и увидела человека, шедшего через двор. Благо он как раз шагал через детскую площадку, хорошо видимую между кронами клёнов.