Все оттенки черного - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 99

– Да, все.

– Подойдите ко мне. Выпейте это. – Она нагнулась и извлекла из рюкзака, лежащего на траве у ее ног… самый обычный термос. Отвинтила крышку-стаканчик и плеснула что-то туда. Потом протянула стакан Смирнову. Тот попятился.

– Н-нет, я не могу… меня тошнит от этого!

– Пей, кому говорю!!

Катя напрягала зрение, стараясь разглядеть, что там у них. Отчего Хованская так злится? Ведь это же обычный термос. И даже странно видеть, что вид его крышки производит на Смирнова впечатление, что перед ним – гремучая змея. Гримаса отвращения, гадливости на его лице, но… он пьет. Выпил и… судорожно закашлялся, зажал рот рукой. Хованская подскочила к нему и начала бешено и неистово трясти за плечи.

– Только попробуй… только попробуй выплюнуть! – шипела она. – Только попробуй! Проклянет! Это кровь его, причастие его! Знак его!! Глотай! Кому говорю – глотай, ну же!

Смирнов обессиленно уткнулся лбом ей в плечо. Так похоже на Нину и Сорокина, но… Это было иное, судорожное, дикое объятие. Смирнов что-то нечленораздельно мычал, потом снова судорожно закашлялся. Катя не знала, как ей поступить: вмешаться? Ей вдруг почудилось… Господи, а что это она ему дала? Что там в термосе? Вдруг это то же самое, что дали Сорокиной, отравив и…

– Ну все, все, все, я сказала, довольно, – Хованская похлопывала Смирнова по плечу, – все прошло. Все хорошо, – она отпихнула его от себя. – Возьмите себя в руки. Пора.

Смирнов рванул ворот клетчатой американской рубашки, одетой под теплый вязаный свитер. Ему словно не хватало воздуха. Катя решила пока не вмешиваться. На отравление это вроде не походило. Вот Смирнов уже и выпрямился. Хованская между тем, глухо бормоча, приседая, быстро доставала что-то из своего рюкзака. Какие-то предметы. Кате, увы, удалось разглядеть лишь вереницу связанных между собой платков: черный – белый, белый – черный…

Хованская быстро окружила себя этой импровизированной веревкой. А затем другой связкой платков выложила внутри круга треугольник.

– Иди ко мне, – властно приказала она.

Смирнов медленно приблизился. Они застыли в полном молчании, смотря в темное безлунное небо, словно ожидая какого-то знака. И вот… По кустам, по траве прошелестел легкий ветерок. Катя почувствовала: к ее разгоряченному лицу прикоснулись чьи-то нежные прохладные пальцы – мазнули по щеке и…

– КАК УПАЛ ТЫ С НЕБА, ДЕННИЦА, О СЫН ЗАРИ! РАЗБИЛСЁ О ГРУДЬ ЗЕМНУЮ ТЫ, ПОПИРАВШИЙ НАРОДЫ! – голос Хованской, торжественный, низкий, звучный, нарушил ночное безмолвие. И в голосе ее сейчас причудливо переплетались восторг и страх, скорбь и ликование, печаль и надежда. – Как ты, вослед за тобой, подобно звездопаду, низвергаемся и мы, дети твои. Молим тебя о защите от недругов наших. Молим милости твоей, о Денница…

В разрыве туч на востоке появился клок чистого неба. Это было похоже на дыру в небесах – черных, словно испачканных несмываемой сажей, безмолвных. Катя увидела несколько крупных звезд. Она никогда не была сильна в астрономии и понятия не имела, что это за созвездие. Однако была убеждена, что это не привычная всем и каждому Большая Медведица, а что-то другое, далекое, сияющее.

Одна из звезд – вторая слева – была особенно яркой. Катя неожиданно почувствовала, что у нее слезятся глаза, как будто от пыли. Но тут не было пыли. И звезда теперь сквозь этот влажный туман выглядела не крошечной сияющей точкой, а пульсирующим шаром…

– Яви, яви милость свою, о Денница, – почти пел женский голос – хриплый, полный неги, полный желания и ярости. Катя с трудом оторвалась от звезд. Хованская, обнимая Смирнова за шею, повисла на нем, как плющ, ласкала его неистово и страстно, как мегера, как алчная до любви фурия, как полуденный демон, исполненный испепеляющей страсти и похоти.

– Проси, умоляй его, припадай к стопам его, – шептала она, задыхаясь от волнения и возбуждения. – Обещай ему в душе что должно, можешь не говорить это вслух, он и так услышит, обещай и проси! И он даст тебе все. Поднимет из пыли, из праха, восстановит твои силы, проси же – он велик, всемогущ в своей щедрости, которую, как это вот семя… изливает на землю, на нас, детей своих… Проси же, ну! И воздаст! – В горле ее заклокотал хриплый смех.

Кате казалось – это клекот той невидимой ночной птицы, обнимающей, точнее, подминающей под себя Смирнова своими черными крыльями.

– Проси, и он сжалится, сжалится над тобой… Он поднимет, как я поднимаю тебя из праха… Поднимет, как поднимаю этот ореховый прут, как я поднимаю… Где? Где он?! Куда ты его дел? Где он?

Катя замерла: точно кошку прижгли каленым железом – вот как она заорала это свое «где?!». Хованская отскочила от Смирнова как от прокаженного. Упала на четвереньки, юлой закружилась внутри круга, судорожно шаря по траве руками, ища что-то…

И в этот миг… Позже, придя в себя, Катя объяснила сама себе это так: то был всего лишь обычный самолет.

Гул взлетающего «Боинга», «Ила», «Руслана» – черт его знает еще там какой авиамахины, сломавший безмолвие ночи, как печать. Неистовый рев и грохот. Над лесом в ту ночь просто летел самолет в сторону Домодедова. Это было самое простое объяснение. Но так Катя решила для себя уже потом.

Но в тот миг она просто оглохла от громоподобного грохота. Порыв ветра ударил ей в лицо. Она услышала хриплый вопль: Смирнов, переломившись пополам, хрипя, выблевывая все из себя, упал на колени, уткнулся лицом в землю. Пальцы его царапали траву. Приступ обильной рвоты буквально рвал его на части.

Хованская одним прыжком перемахнула через него, выскочила из круга и… бросилась прямо к зарослям орешника!

На секунду ее бледное, искаженное дикой гримасой лицо мелькнуло перед Катей: словно это на мертвенном блеклом лунном диске кто-то провертел дрелью две черных дырки-глаза и затем полоснул бритвой прорезь ощеренного в сатанинской усмешке рта. В этом лице не было уже ничего женского, ничего человеческого. Хованская секунду глядела во тьму, прямо на обмершую от страха Катю, а затем ринулась в заросли, обламывая ореховые прутья один за другим, точно пытаясь то ли сорвать их все, в огромном количестве, то ли найти среди них один, нужный, какой-то особенный. Она хрипела, как и Смирнов, словно ее что-то душило.