Все оттенки черного - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 98

– Стой здесь, жди меня. – Катя уже возилась с замком калитки. – Если я задержусь, не паникуй. Я только хочу проверить, куда они пошли.

То был, конечно, не знаменитый марафон к «канадской границе», но все-таки так, как в ту душную безлунную ночь, Катя, пожалуй, не бегала никогда в жизни! Она еще успела подумать: это вам не дистрофические средиземноморские диеты, не любимый «драгоценным В.А.» тренажер «Тотал-Джим». Нет, это стиль настоящей вакханки – безумный бег с препятствиями в ночи. Когда ноги по щиколотку вязнут в теплой дорожной пыли, а бьющий в лицо ветерок одним своим волшебным дыханием сжигает все ваши лишние килограммы. Катя на лету сдернула куртку и швырнула ее через забор: завтра утром найдет где-нибудь в кустах смородины, а сейчас…

Редкие фонари тускло освещали дорогу – дальше начиналась темная роща, серела полоска шлагбаума, бежали тропинки к реке. И вот в желтом свете дальнего фонаря Катя с трудом различила две темные фигуры, углубляющиеся в лес. Прячась за кустами, она наконец догнала их. И отчего-то ей сразу стало не по себе.

Ощущение было такое, что она видит слепого и его поводыря. Впереди, одетая в спортивный костюм, вышагивала Хованская с сумкой-рюкзаком за плечами. А позади нее, положив ей, как поводырю, руку на плечо, покорно шел Смирнов. Катя сначала никак не могла понять: отчего он идет, вот так странно шаркая по траве и то и дело спотыкаясь? Но потом, уже на прогалине у реки, где было чуть светлее, чем под сводами леса, она наконец разглядела… Глаза Смирнова были туго завязаны черной повязкой. Он и точно сейчас был слеп, как крот.

От неожиданности Катя даже оступилась. И проклятая ветка громко хрустнула под ногой. Хованская остановилась. Оглянулась. Далеко, где-то в самой глубине леса, снова раздался тот протяжный таинственный крик – ночная ли то птица подала свой голос?

– Что-то ноги не идут совсем. – Катя услышала хриплый, одышливый голос Смирнова.

– Вы просто ослабели от поста. Держитесь за меня крепче. Мы уже почти у холма. – Хованская снова медленно тронулась вперед.

– Что-то не могу… Голова кружится. Лучше бы мне вернуться.

– Не сходите с ума, Олег, – Хованская даже не остановилась. – Вы не можете вернуться! Это уже не тот случай, когда на полпути можно вот так взять и все бросить. Вы что, не понимаете, какие знамения ОН нам дал? Вас что, это не убедило? Опомнитесь, возьмите себя в руки. ОН ждет вас! И сказав ему «да», вы уже не можете вот так просто и безнаказанно сказать ему «нет». Слышите? ОН просто не примет отказа после таких вот знамений! Знаете, чем такое отступничество грозит? Я же вас честно в самый первый раз предупредила: это всегда палка о двух концах. Но вы настаивали. А теперь – что же, на попятный, когда цель почти достигнута? Опомнитесь, повторяю, и если не желаете себе зла, вы должны…

Гудок дальнего электровоза раздался на станции за лесом. Катя в своем укрытии вздрогнула: как все-таки звуки разносятся в ночи!

– Мы должны торопиться. – Хованская цепко ухватила Смирнова за руку. – Я с вами. Со мной ничего не бойтесь. И вообще, вы не должны бояться. Вы же помните, о чем мы с вами условились. Но отступать мы уже не можем, иначе…

Треск кустарника – они начали медленный и вместе с тем лихорадочный подъем на вершину Май-горы. Катя выползла из зарослей. Оглянулась. Ночь. Лес. Черное небо. И где-то совсем близко отсюда в этом же лесу зарезали человека. Его кровь еще там, на листьях и в этом чертовом кострище на вершине. «Вы что, не понимаете, какие знамения ОН нам дал?» О ком говорит Хованская таким странным голосом? И что она подразумевает под «знамениями»? «Если не желаете себе зла…» – ощущение, что она чем-то грозит Смирнову, как всего полчаса назад вот так же, многозначительным намеком, угрожала своей приятельнице.

Тьма кругом была хоть глаз коли. Позади послышался легкий шорох. Катя снова пугливо оглянулась: лес, лес… Как же беззащитно и неуютно чувствует себя современный городской человек в ночном лесу! Причудливые тени, стволы деревьев, уходящие ввысь, как колонны, пружинистый влажный мох под ногами и вот – коряга… Это же просто коряга! Ты всего лишь споткнулась о выступающий из земли корень, и нечего обливаться холодным потом и воображать, что это кто-то невидимый и жуткий хватает тебя за ногу! Катя снова оглянулась – какое странное ощущение… Словно кто-то за спиной. И сердце от страха колотится, как барабан… Трусиха, трусиха несчастная, возьми же себя в руки! Это же просто безлунная ночь и просто лес – обычный подмосковный… Обычный…

Катя была одна в ночи. Эти двое медленно и упорно шли к вершине горы. И меньше всего отчего-то хотелось сейчас Кате идти вслед за ними. Ей хотелось вернуться, но…

Для нее так и осталось загадкой, что же двигало ею в ту ночь? Неужели все еще любопытство? Но нет, в темном лесу при воспоминании о сгустках человеческой крови на листьях и траве любопытство быстренько отдало концы. В Кате неудержимой волной росло ощущение одиночества. Во мраке оно становилось просто нестерпимым. Ужас ночи…

Катя тихонько охнула и, не помня себя, ринулась через кусты. Это был ее уже третий по счету подъем на Май-гору. Но она почти не помнила его. Перед глазами черным бархатом колыхались лишь темнота да колкие ветки, которые то и дело лезли ей в лицо, а она отшвыривала их от себя руками.

Когда же наконец, задыхаясь и обливаясь потом, она добралась до вершины, они уже были там. С лица Смирнова уже сняли черную повязку. Катя как мышь заползла в заросли орешника, росшие недалеко от кострища. Хованская стояла на краю круглой утоптанной площадки, отвесно обрывающейся в сторону восточной промоины. Отсюда, как помнила Катя, днем и открывался самый лучший вид на окрестности. Но сейчас далеко внизу была лишь темнота, пестревшая россыпью желто-оранжевых огоньков. То было шоссе и окна домов в зареченском поселке.

Эти слабые огни, казалось, слепили Смирнова. Он то и дело тер глаза рукой, отворачивался. Было такое ощущение, что он очень долго находился без света и теперь глаза его страдали от малейшей яркой точки.

– Прекратите гримасничать, – резко одернула его Хованская. – Вы все помните, что должны говорить и делать?