Все оттенки черного - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 104

– Муж ей изменил. Потом уехал. Она ждет от него ребенка, как видишь.

– А она тебе что-нибудь говорила… любит она его еще или как?

Катя, мысли которой были сейчас заняты совсем иным, только плечами пожала. Господи, тут о таких вещах серьезных речь идет, а этот дачный ловелас все о своем!

– Борис отец ее ребенка, Шура, – сказала она как можно строже и внушительнее, насколько, конечно, позволил хмель, круживший голову.

– А про меня она что-нибудь говорит, нет? – тихо спросил Кузнецов и вдруг остановил машину. Облокотился на руль.

– Иногда говорит.

– Плохо или хорошо?

– Хорошо, Шура. Вы же с самого детства с ней друзья.

– Костька с ней гулял, когда мы пацанами тут, на даче, были. А сейчас… Надо же… Кать, а я ведь жениться на ней хочу. Пойдет она за меня, как думаешь?

Катя через силу улыбнулась. Приехали, называется!

– Странные вы люди, Шура.

– Кто это мы? Чему ты улыбаешься?

– Мужчины, вот кто. – Катя вздохнула и сама ощутила, как от нее разит алкоголем. – Ну, что ты меня-то допрашиваешь? Откуда я могу знать, пойдет она за тебя или нет?

– И в полночь на край долины увел я жену чужую. Я думал… она невинна. – Кузнецов печально усмехнулся. – Вот жизнь наша какая штука, а? Не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Нина на меня в первый-то раз, там, за столом у тетки, и не глянула даже, не узнала. Все на Константина нашего багрянородного пялилась. А я… что-то хреново мне, Кать. А ты – «странные вы люди»! Чего ж тут странного-то? – Он глядел на Катю, словно ждал от нее ответа. Не дождался. – Я вот только, когда на Нинку смотрю, так сразу… увез бы ее куда-нибудь от всех вас, от мужа этого ее, от…

– Шура, она не игрушка на час. И не испанка из стихотворения Лорки.

– Я ж говорю: женился бы на ней хоть завтра. – Он чиркнул спичкой, снова закурил. – Я такую, может, всю жизнь искал, как она. Я ей говорю – а она смеется надо мной.

– А что ей делать прикажешь? Плакать? Она и так плачет, все ночи не спит. – Катя горячилась и говорила весьма непоследовательно. – Нина замужем и ждет ребенка. А ты мужчина или кто? Если любишь ее – решать тебе, – она откинулась на подголовник. – Только вот что я тебе скажу, Шура, а ты запомни это, пожалуйста. Если ее еще и ты обманешь, то это будет для нее… в общем, думай сам.

Кузнецов повернул ключ зажигания, завел мотор. Швырнул недокуренную сигарету в окно. Через пять минут они уже тормозили у калитки дачи Картвели.

Описывать встречу с насмерть встревоженной долгим отсутствием подруги Ниной можно было в самых черных или, наоборот, в самых суматошных, радужных красках. Но Катя слишком была вымотана и пьяна, чтобы это делать. Кузнецов по-мужски лаконично подвел итог всем этим Нининым бесконечным «Что случилось?», «Где они?», «Где ты была?», «Я с ума схожу от беспокойства!».

– Не шуми, Нин, – сказал он веско. – Всех перебудишь. Я ж привез тебе ее, твою подружку ненаглядную. Ну и лады. Завтра утром все тебе расскажет.

А Катя лишь слабо отмахивалась: потом, Ниночка, потом… Ее малость штормило – коленки все еще дрожали, а голова от водки кружилась. Доползти бы только до крылечка родного.

– Оставь ты ее, завтра все узнаешь, – донесся до Кати голос Кузнецова. – Пусть спать идет. А ты… – Он кашлянул, а потом голос его зазвучал по-иному – глуше, мягче: – Нина, подойди ко мне, пожалуйста. Слышишь? Пожалуйста… Иди ко мне. Я прошу.

На крыльце Катя все же оглянулась. Пара у калитки в свете фар. И этот поцелуй под безлунным сумрачным небом. Кузнецов, видимо, что-то там для себя уже решил. Что ж, пусть эта сумасшедшая ночь заканчивается лучше поцелуями, чем…

Кате вспомнился Смирнов, скорчившийся на земле, царапающий траву в припадке удушья, сотрясающего его полное тело, как студень. Нет, пусть лучше все это закончится вот так – Нинкой и влюбленным Кузнецовым, чем этой ведьмой на Май-горе, подумала Катя. Хотя бы для того, чтобы потом это было не так страшно и противно вспоминать.