Все оттенки черного - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 103

Катя, стараясь ничего не позабыть, повторила, как могла, Кузнецов слушал все с той же брезгливой гримасой.

– Ну-ну, как раз в ее душе представленьице. Олег-то мой у нее двое суток под замком сидел! Ей-богу, не вру. Это у нее обряд очищения перед таинством называется. Дурдом! Я возмутиться пробовал: это ж дикость, говорю, вы же взрослые люди. Как они все там на меня окрысились! Эта ведьма, тетка – она вечно под ее дудку пляшет – и даже старикан мой цыкнул: не твое, мол, дело, не вмешивайся. Ну а что я, драться, что ли, с ним буду?

– Но почему сам Смирнов… Он же такой знаменитый… Он же нормальный, образованный, то есть, я хотела сказать, цивилизованный человек, не дикарь же… почему он позволяет этой женщине…

– Да он с ума по жене сходит, Кать, сбрендил совсем. – Кузнецов снова мрачно сплюнул в окно. – Пунктик у него – понимаешь? Был мужик как мужик, а на старости лет вдруг сломался пополам, как ветка.

– Какая еще ветка? Ореховая?

– Что? Да нет, это я так, образно говорю. Наташка – ну, жена его, стерва, конечно, но красивая! Злая, умная. А у него детей ни от одной из всех его баб не было прежде, ну и припекло в конце концов, понимаешь? Ему же за шестьдесят уже. В гроб скоро пора ложиться. А знаешь, что для мужика в таком возрасте жена молодая и первенец значат? Свет клином, одним словом, Кать. А ребеночек-то хоть и родился на белый свет, а оказался-то даун.

Катя смотрела на Кузнецова. Она пока ничего еще не понимала. Он тяжко вздохнул.

– Ну да, я и говорю – олигофрен-калека. У них, у старика-то моего с женой, все наперекосяк и пошло, как он ее с таким вот ребенком из роддома забрал. Она его прямо обвинила: на что ты, старая развалина, годишься, даже ребенка не можешь нормального сделать, повесил, мол, на шею урода-полудурка… Она ж актриса. О сцене небось мечтает, о славе неземной. А тут ребенок недоразвитый и муж-старик бессильный. В общем, там у них сразу ад начался кромешный, дома-то… Олег словно помешался на всем этом, зациклило его. Наташку-то он без памяти любит, ревнует зверски. Вот ему в голову и втемяшилось: может, все еще наладится. Второй ребенок родится, нормальный, здоровый, ну и будет снова семья. Представляешь, второй ребенок в его-то возрасте? Это ж как на Монблан восхождение! – Кузнецов хмыкнул. – А Наташка-то его сейчас не то что к себе в постель, на порог даже не пускает, во как! Он квартиру четвертый месяц в Олимпийской снимает. Ну и мечется с горя как угорелый.

– А Хованская-то чем же может… вся эта мерзость чем может ему в его проблемах помочь? – прошептала Катя.

Кузнецов снова двусмысленно и зло хмыкнул.

– Чем-чем… Это мы с тобой такие умные-вольнодумные понимаем, что ничем. Бред все сивой кобылы, срам один. А Смирнов… Старик сейчас, Кать, словно в другом измерении живет. Как глухой он, понимаешь? За соломинку последнюю готов ухватиться. За тень надежды – кто бы ни подал там ее: Бог ли в церкви, Дьявол ли на Лысой горе. Душу готов Дьяволу продать, лишь бы только… я же тебе говорю: был мужик как мужик и вдруг пополам на девчонке сломался. Он никого уже не слушает. Только эту ведьму, Юлию нашу, чтоб ее там черти разорвали!

– Шура, но ведь там, на горе, вчера ночью… – Катя снизу заглянула в мрачное лицо Кузнецова. – Да ведь ты не знаешь еще ничего! Шура, да ведь там на горе такой ужас…

Она рассказала ему про Колоброда. Кратко, как могла. Кузнецов слушал, и лицо его все больше темнело и ожесточалось.

– Ты что на шоссе-то выскочила? – спросил он, помолчав. – Куда ты направлялась-то?

– К магазину, к телефону! Я в милицию хотела звонить.

– Поехали вместе. Сейчас я тебя отвезу. – Он решительно нажал на газ.

Телефон у магазина – это была обычная ободранная будка с выбитыми стеклами, – к счастью, работал. Катя набрала 02. Слышимость была замогильная. Фамилию Колосова пришлось кричать дежурному по ОВД по буквам. «Убыл он, только что в Москву уехал на машине», – донеслось в ответ до Кати сквозь треск и хрип точно с того света. Она повесила трубку. Кузнецов ждал ее в машине, курил.

– Ну? – спросил он нетерпеливо.

– Ничего не слышно. Не дозвониться, – солгала Катя.

Он протянул ей пачку сигарет.

– Я не курю, спасибо.

– Тогда садись. Домой довезу. В принципе-то, – он задумчиво жевал сигарету, – ну а что ты могла им сказать? Ну куролесили на горе два чокнутых старичка… А дальше-то что? Они ж менты, им все разжевать нужно, в рот положить. Да и тогда они еще вряд ли проглотят. «Надежен свинцовый череп, – как поэт сказал, – заплакать жандарм не может». Это ж менты! Ладно, Кать, ничего. Я домой сейчас приеду, с теткой утром же поговорю. И этой нашей дуре свихнутой, Хованской, мозги вправлю живо. Пора кончать с этим дурдомом.

– А почему твоя тетя живет с ней? Отчего Хованская чувствует себя в вашем доме полной хозяйкой? – жалобно спросила Катя.

– А она и есть хозяйка. – Кузнецов свирепо вырулил на дорогу. – Тетка ей полдачи в прошлом году продала. Они теперь что-то вроде компаньонок.

Они ехали по темному шоссе. Тут Катя впервые вспомнила про Нину: господи боже, а она-то, наверное, психует-переживает! Кузнецов курил, стряхивая пепел в открытое окно. Неожиданно у остановки автобуса он притормозил. Автобус, высадив последних пассажиров, одинокий и пустой в этот поздний час, разворачивался на шоссе по направлению к Старо-Павловску.

– Глянь-ка, Кать, кто там у нас чешет, – шепнул Кузнецов, кивая на обочину.

В свете фар «Икаруса» они увидели Ищенкова. Он размашисто шел по дачному проселку по направлению… Это Катя затруднялась сказать – то ли домой, то ли к… Май-горе.

– Подвезем Вовочку? – хмыкнул Кузнецов. Катя судорожно замахала руками: только Ящера нам тут и не хватало сейчас! Маньяка-детоубийцы… Внезапно она поняла: Кузнецов ничего не знает про Ящера. Сказать ему? Нет, лучше подождать. Они отпустили его. На нем не обнаружено следов крови. Они просто не имели права держать этого человека дольше…

– Кать, слушай… я спросить тебя хочу. Можно?

Она кивнула. Встретилась с Кузнецовым взглядом в зеркальце над лобовым стеклом.

– Кать, а что… Нинку муж бросил? Совсем там у них все прахом или же… – Кузнецов теперь ехал медленно, явно не торопясь доставить свою попутчицу домой.