Кровь титанов - Шалыгин Вячеслав Владимирович - Страница 122

– То есть полностью нейтрализовать все искусственные гены, превратив наш многолетний труд в потерянное время? – возмутился лысый, почему-то неуклюже заваливаясь вперед, прямо на расположившегося у его ног лаборанта.

– То есть... – Что хотел ответить генетик номер один, осталось загадкой.

Из его горла, рассеченного коротким взмахом ножа, хлынула кровь, и он, захрипев, схватился обеими руками за шею. Расправа над остальными учеными заняла у Громова не более нескольких секунд. Они не пытались бежать, а лишь зачарованно наблюдали, как мелькает матовое лезвие ножа и на белые халаты падают тяжелые капли их собственной крови.

В украшенный ценными картинками модуль Аврелий входить не стал. Он просто запер его снаружи и сначала поднял, а затем резко опустил давление в герметичном отсеке с одной атмосферы до десяти и обратно. Что произошло с теми, кто работал внутри, Воин представлял себе очень хорошо и потому даже не стал это проверять. Если честно, от обилия крови его уже слегка мутило...

...Громов реальный отвлекся от наблюдения за своим мнемоническим двойником и обратился к Васильеву:

– Может быть, хватит? Ты же увидел формулу зелья...

– Нет, – твердо ответил Виктор. – Я хочу досмотреть кино до конца.

– Это не кино, а жизнь, – возразил Аврелий. – Здесь конец грустный...

– Сейчас ты должен встретить маму? – голос Васильева чуть дрогнул.

– И тебя, – подтвердил Воин. – Вот уж не надеялся, что когда-нибудь придется пережить это вновь.

– Можно подумать, эти видения преследовали тебя в ночных кошмарах! – возмущенно заявил Виктор. – Взгляни на себя! Твой эмоциональный багаж беднее, чем у шизоида!

– Тем не менее я переживал, – спокойно ответил Громов. – Иначе тебя постигла бы участь всех прочих олимпийцев...

...Воин действительно не смог ударить женщину ножом. На какое-то время он даже решил, что вообще не сможет ее убить. Он сделал пару неуверенных шагов в сторону леса и обернулся. Она стояла, прижимая к груди малыша, и смотрела на Громова глазами, полными не отчаяния или ненависти, а настоящего, искреннего сострадания. Как на тяжело и неизлечимо больного.

– Если в твоем мире нет места для простых людей – он обречен, – с сочувствием проговорила женщина.

– Это вопрос будущего, – снова впадая в необъяснимую ярость, возразил Аврелий. – В данный момент обречена ты и твои сородичи!

Рука Громова сама потянулась к пистолету, и спустя секунду он стоял уже перед иным выбором. Младенец лежал на широкой ладони Воина, отрешенно глядя сквозь Громова, а заодно сквозь время и пространство. Аврелий осторожно, одним пальцем, вытер с лица мальчика капли материнской крови и произнес фразу, которую Зевс вспомнил лишь спустя семьдесят лет.

– Если сумеешь, живи...

...Васильев выключил аппарат и прислушался к своим ощущениям. Ему снова, как и во время первой мнемонической экскурсии в тот страшный день, было тяжело и тоскливо. Громов тоже молчал, угрюмо потирая зудящие после сеанса виски.

Нарушала воцарившуюся в лаборатории тишину только Габи. Она уже почти очнулась от действия ослабленного парализующего заряда и теперь громко всхлипывала, сидя на том самом месте, куда в формате виртуальной проекции Воин зашвырнул ребенка...

Габи пребывала в полной уверенности, что не протянет даже до утра. Смерть приближалась неотвратимо, с каждым новым приступом ужасной лихорадки обретая все более отчетливые очертания. Она уже стояла почти у изголовья кровати и бормотала себе под нос прописные истины. Совсем как бывшая свекровь. Габриэлла с трудом повернула голову в другую сторону, но злобная старуха стояла и там. Она была повсюду. Ей вторили миллионы невнятных голосов, повторяющих один и тот же рефрен. Слов Габи не понимала, но догадывалась, что говорят о ней.

«Как отвратительно, должно быть, я сейчас выгляжу!» – пробилась сквозь вязкую субстанцию болезни ленивая мысль. Девушка почти рефлекторно попыталась поднять руку к волосам, но это движение вызвало новый приступ головокружения и тошноты. Следом за ними пришла очередная волна сухого, как пустынный воздух, жара. Сколько длилось «испытание огнем», она не поняла, ведь у ворот в мир смерти ощущение времени терялось, но в конце концов оно закончилось, и Габриэллу сковал пронизывающий до костей холод. Перед ее глазами поплыли разноцветные круги, а голову сдавил обруч сильнейшей боли. Приступ практически добил девушку, и она искренне удивилась, когда мучения продолжились в виде «испытания водой». Теперь Габи лежала под проливным дождем, соленые капли которого сливались в ручьи и попадали в глаза, нос, струились по лбу, щекам и шее, стекали по груди в ложбинку живота и, переполнив ее, убегали под спину. Ощущение времени не возвращалось, но девушка чувствовала, что прошло вряд ли больше минуты, а постель под ней промокла насквозь, начиная с того места, где Габи касалась ее головой, и до вмятин, оставленных на толстом матрасе пятками.

Смерть склонилась над промокшей под непонятным дождем девицей и, потянув носом, брезгливо поморщилась. «Зря вы так, – вежливо подумала Габи, – у меня очень дорогой парфюм... Конечно, мне не помешало бы принять ванну, но вы же заберете душу, а не тело, какая вам разница, обмыли его или нет?» Привередливая Смерть в ответ на ее мысли отрицательно покачала головой и забросила зазубренную, но острую косу с отшлифованным вишневым древком на плечо. Теперь она была уже не повсюду, а только прямо, в паре метров от кровати, и стояла к Габриэлле спиной.

«Вы меня не заберете?» – с робкой надеждой подумала Габи.

Смерть, как всегда, промолчала. Она еще немного постояла, словно в раздумье, а затем уверенно двинулась через огромную площадь, заполненную такими же, как Габи, беспомощными людьми. Ее коса несколько раз опустилась к земле, и освобожденные от тел души покорно поплелись за Смертью, держась бесплотными руками за развевающийся балахон своей проводницы.

«Лизис», – сквозь завывания уходящих душ пробилось знакомое Габриэлле слово.

«Слава богу», – донеслось с другого края стремительно уменьшающейся в размерах судной площади.