Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 69

Внезапно фигуры солдат раздробились и потеряли чёткость. Суббота зажмурился – стряхнуть с века невольную слезу – и поторопился вновь раскрыть глаз, чтобы не пропустить пришествия той, о которой он так много передумал за свои семьдесят с хвостиком. Но секундная слабость стоила ему и этого скромного подарка судьбы: вспышка обожгла мозг, и он так и не осознал – успел он открыть глаз, или это его маленькая вселенная взорва…

Врач поглядел в широко разлитый зрачок, пощупал пульс:

– Мертвее не будет уже. Налей, помянем.

– Вот упрямый старик! Я ведь предлагал ему горшок, отлей, мол, все одно с собой не унесёшь…

– Да хрен с ним, не тебе же вытирать. Наливай, а то у меня опять башка разболелась.

Солдаты сдали под роспись обоймы с оставшимися патронами. Распорядитель налил каждому полстакана мексиканской водки, выставил для желающих блюдечко с солью. Стакан был один, и пили по очереди. Солдатам-срочникам пить на службе запрещалось категорически, но даже командир полка не посмел бы сделать им замечание в то утро: все знали, какой приказ исполнили они накануне.

Выпив, они построились в колонну по одному, сержант впереди, и вышли из помещения. Следующий приговор должен был исполнять новый наряд, идущий уже на смену этому. Распорядитель достал из ящика стола коньяк и кофейную чашечку. Врачу налил в тот же стакан, а себе в чашечку.

– Слышишь, Боб, может, тебе в рюмку, как культурному? Клиент ведь из неё не пил.

– Иди в жопу. Накликаешь – сам из той рюмки изопьёшь!

– Шучу. Ну, будем… Фу, в нос шибануло. А это – после второго докончим… Где эти чёртовы трупоноши? – Сидельцы из отверженных прибирали за доп. пайку место казни и хоронили казнённых в тюремной кочегарке, в огненной могиле.

Внезапно их мирное сидение было прервано бешеным стуком в стальную дверь.

– Хозяин психует, – определил распорядитель, прислушиваясь к неистовой матерщине из-за дверей, – спрячь бутылку! – Хозяином, за неимением нового назначенца, вот уже несколько месяцев называли зама по режиму, полковника Горветта.

Хозяин ворвался в подвал, сверкая налитыми безумием глазами:

– Где Ваны? Что, уже обоих положили? Так и удавил бы вас, говнюки-скорострелы!

За ним торопливо вошли, почти вбежали двое полковников и подполковник с синими погонами.

– Никак нет, господин полковник, один только. За вторым уже послано! – Распорядитель выпятил пузо вперёд, думая, что стоит по стойке смирно. Полковнику стало чуть свободнее дышать, от облегчения хотелось заехать в морду распорядителю. Он бы так и сделал, но мешали своим присутствием хари из охранки.

– Ты – на хер, быстро. Боб, как вас там, останьтесь. С пентоталом умеете обращаться?

– Ни разу не видел, дозировок не знаю.

– Дозировку скажут, главное – впрыснуть нужно прямо в вену, чтобы разговорился…

Горветт, несмотря на немалый опыт, все же не понимал до конца, с кем он имеет дело. Вряд ли Ван, куда более опытный, утратил бы контроль от новомодной химии. Однако не суждено было тюремному врачу впрыскивать особо секретный пентотал в стариковскую вену: когда конвой вошёл в камеру, старик лежал на спине на нарах и, казалось, спал. Унтер конвоя, видавший виды служака, первый почувствовал неладное и, презрев субординацию, рванулся к нарам. Старик не дышал. Наскоро осмотрев руки-ноги, рот, грудь, вертухаи убедились в полном отсутствии следов самоубийства или насильственной смерти. Перед ними в полной покойницкой позе, с руками, сложенными на груди, лежал и улыбался мёртвый старый Ван. Когда пришло время и ему уже нечего стало ждать от жизни и от людей, Варлак лёг на нары – последний свой одр, – сосредоточился и умер. Старый волк и это умел. На то он и был – Варлак.

Когда разгорелся весь этот сыр-бор с похоронным концертом, поднятый с постели Хозяин первым делом осведомился – откуда узнали о казни. Нарочный не знал. Уже на месте, в кабинете, в присутствии полусонных «контриков» в синих погонах, ему доложили о «сеансе унитазной связи» и пересказали содержание беседы (стукачи тоже были в курсе, как и вся тюрьма).

У всех начальничков глаза повылазили из орбит: ещё один Ван жив и вдобавок на воле. Тут-то и задымились каменные ступени под ногами тюремной головки – успеть остановить казнь и допросить по классу экстра: Господин Президент, не разбирая цвета погон, уроет всех, как дальтоник.

Их ждали два трупа.

«Синие» впали в откровенную панику и открыто глушили коньяк и нитроглицерин. Хозяин оказался покрепче духом: он принялся лихорадочно соображать, как прикрыть жопу, попутно отдавая квалифицированные распоряжения по подавлению траурной бузы.

– Стоп! Этот… Варлак был хранителем общака, а теперь, стало быть, другой хранитель объявился! Как это?

– Как, как! Какая нам разница – ну, в наследство передал, вонючему… э-э… Кромешнику, кажется? Разница-то какая?

– Дурак ты, подполковник. Как он ему передал-то, на волю-то? У него с волей никаких связей давно уже не было, головой ручаюсь. И на волю никто из его «собеседников» не выход… Ах ты е… вашу мать!!! Малолетка… Они через малолетку все на волю передали! Малолетка должен на Вана выйти! Где он сейчас?!! В каком приюте? Немедленно связаться и привезти сюда! Ссать, срать и плевать ему – не разрешать. В браслетах везти, три… пять человек охраны… отделение охраны в ружьё! Воронок и машину сопровождения – мухой! В… и расстреляю, если хоть секунда задержки будет! Кто его отвозил – ко мне, срочно, мать и перемать!…

…Унтер, увидев, как поворачивается дело, тотчас повинился во всем. Хозяин разбил ему голову, выбил два зуба, сломал ключицу и четыре ребра, превратив свои щегольские хромовые сапожки в бесформенные копыта. (Это спасло несчастного унтера от тюрьмы. Хозяин, памятуя о соломинке и верблюде, не захотел дополнительного служебного расследования по факту избиения должностного лица при исполнении служебных обязанностей, так что после больницы унтер просто вылетел на улицу без гражданской профессии и без перспектив устроиться где-либо по специальности.)

Люди, посланные в Иневию, не знали об этом и были полны служебного рвения: хозяин – в гневе, с пустыми руками лучше не возвращаться… Никакого Боба Миддо в Управление приютами не привозили… Старший лейтенант, руководивший поездкой, сначала вынул душу из дежурных штафирок, угрожая им мордобоем и трибуналом, но не было никакого Роберта Миддо ни в приёмнике управления, ни в спецприемниках города и всех девятнадцати районов. Старлей зажмурился на миг в предвкушении предстоящего разговора, набрал номер телефона хозяйского кабинета и доложил ему обо всем. Хозяин, однако, успел немного успокоиться после экзекуции предателя-унтера, в трубке слышно было его усталое пыхтение, непрерывные трели телефонов, чьи-то голоса.

– С городским приёмником связывались?

– Да. И со всеми районными. Результат тот же.

– Значит так. Чтобы к полудню ты протряс все полицейские участки, морги и больницы. Можешь сам ездить, можешь людей посылать, но на телефоне (какой у тебя?) кто-то постоянно должен быть. А я сейчас позвоню одному другу, служили вместе, он тряхнёт притоны и шалманы, если что – тебе сообщит. Понял? Действуй.

Поиски не дали ничего.

Гек, переполненный свежими знаниями, решил применять их на деле. Так, на вокзале он не пожалел денег и при унтере купил билет до Иневии. Более того, он сел на электричку и проехал шесть станций в сторону Иневии, тем более что пока ему было почти по пути. Затем он сошёл на узловой станции Зеленое Поле, старый билет уничтожил и купил новый, до Бабилона. Хорошо было бы переодеться, поскольку вид у него был – как из тюрьмы. Но денег у Гека оставалось в обрез, и он ограничился покупкой дрянной мохнатой серой шапки с рыжим подпалом. Шапка пахла псиной, но зато обошлась всего в пятёрку. Теперь он выглядел получше – как деревенский подросток из бедняцкой семьи.

За окном последней электрички лежала ночь – половина второго. Тридцатиградусный мороз разрисовал окна узорами, так что постоянно приходилось дышать на стекло, протаивать глазок, который моментально зарастал новыми ёлочками. Ледяные сквозняки били из невидимых щелей, но все же в вагоне было достаточно тепло, градусов восемь-десять. Геку было грустно. Не такой он представлял себе волю. Там, на зоне, воля представлялась чем-то таким светлым, солнечным, где много музыки и улыбок, где… где хорошо. Ему представлялось почему-то (неявно, зыбко, как сон), что стоит только выйти на волю – и все образуется, будет у него семья, родители и братья с сёстрами… Гек умом понимал, конечно, что все это чепуха, но вот – грезилось и мечталось…