Возвращение Томаса - Никитин Юрий Александрович - Страница 78

Отец Крыжень вскочил, несмотря на всю его дородность и величавость, торопливо перекрестился. На бледных щеках появился слабый румянец.

– Слава Тебе, Господи… Мы уж и не надеялись…

Олег спросил удивленно:

– Вы же говорили, что он безбоязненно уходит в самое сердце Язвы…

– Но она все злее, – ответил настоятель торопливо, – а мы так надеемся на этого святого человека! Если погибнет, то нам придется… труднее. Даже очень.

– Несмотря на святую книгу?

– Несмотря на книгу, – согласился настоятель. Он смотрел на дверь. – Чувствую поступь…

Через порог шагнул среднего роста человек в белой одежде, волосы тоже белые, как снег, падали бы свободно на плечи чистым серебром, не будь срезаны коротко, с небрежностью уверенного в себе человека, который не стремится выглядеть красивым. Кустистые брови нависают дремучими выступами над усталыми покрасневшими от недосыпа и усталости глазами. Лицо сморщенное, как печеное яблоко, беззубый рот собран в жемок, однако чело высоко и взгляд ясен, в комнату ступил достаточно бодро, хотя при каждом шаге опирался на длинный посох, почти до рукояти запачканный черной грязью.

Настоятель вскочил, на лице умиление, поспешно придвинул святому человеку единственное кресло. Прелат сказал хриплым усталым голосом:

– Тьма наступает…

Он сделал шаг, взгляд его, обежав комнату, остановился на Олеге. Лицо дернулось и застыло. Олег посмотрел равнодушно и отвернулся, Томасу почудилась нарочитость в подчеркнуто замедленном движении.

Прелат так же медленно, не отрывая взгляда от Олега, прошел к креслу. Настоятель жестами показал монаху, чтобы принесли на стол скромные дары Господа, подкрепляющие силы.

Монахи как будто ждали в коридоре: сразу же вдвинулись с кувшинами, кубками, чашами, принесли завернутый в чистое полотенце свежий творог, сыр, однако прелат только долго и жадно пил, а от еды отказался жестом.

– Зло приближается, – произнес он, отрываясь от чаши с темным пахучим настоем. – Я стоял и чувствовал под ногами в толще земли, как некто огромный и тяжелый, как железная гора, поднимается к поверхности. Наконец земля так задрожала, что я, чтобы не упасть, вынужден был отступить… и в конце концов вернуться.

В наступившей тишине все услышали далекий тяжелый грохот. Мощь в нем ощутилась неимоверная, как будто подземная гроза невиданной силы идет в сторону монастыря.

– Чем мы можем помочь? – спросил Томас. – Ваше преосвященство, располагайте нами!

Прелат помедлил с ответом, взгляд на миг перепрыгнул на Олега, тот сидит с непроницаемым лицом, но в зеленых глазах Томас уловил насмешку: ведь это твои земли, хвастун! Иди и очищай их сам…

– Еще не знаю, – ответил прелат. – Не знаю, чем можете помочь… но Господь ничего не делает зря.

На Томаса от него ощутимо веяло силой. Такое Томас чувствовал только однажды, когда находился рядом с принцем Готфридом, но сейчас ощущение было сильнее во сто крат.

В то же время, если Готфрид Бульонский был огромен и силен неимоверно, прелат же, напротив, беден телом, узкоплечий и очень сухой, изможденный ночными бдениями, хотя жилистый, с подвижными суставами. Лицо худое и сильно вытянутое, с близко посаженными светло-синими глазами, настолько светлыми, что оторопь пробежала по спине Томаса, будто смотрел в ясный день. Плотно сжатый рот говорит, что его хозяин не склонен улыбаться.

Настоятель сказал заискивающе:

– Ваше преосвященство, эти два благородных человека рискнули пройти через Топь! Не значит ли это, что хотя бы с одной стороны дорога становится свободнее?

Прелат вместо ответа, избегая взглядом Олега, посмотрел на рыцаря. Тот кашлянул и сказал со смущением в голосе:

– Это выглядит бахвальством, но я в самом деле не знаю рыцарей, которые сумели бы пройти там, где прошли мы. А у меня есть основание полагать, что мы выбирали самый безопасный путь.

– Основание? – переспросил прелат.

– Да.

– Какое?

– Мы избегаем драк, – ответил Томас. – Не столько из христианского милосердия, просто мы уже наубивали на пять жизней вперед.

Прелат покосился на Олега, тот пил из чаши настой из трав, рассеянно рассматривал корешки книг в келье отца Крыженя.

– А твой спутник?

Томас отмахнулся.

– А ему все вообще обрыдло. К стыду своему, должен признаться, что этот человек все еще язычник, как это ни дико. Все никак не удается приобщить его к истинной вере! Упрямый, тупой, невежественный, закоренелый… но спутник хороший. Надежный.

Настоятель сказал искательно:

– Ваше преосвященство, этот человек… он же спутник нашего доблестного рыцаря, верного сына церкви! Можно сказать, друг. А это характеризует…

Он замолк, посмотрел за поддержкой на Олега, но тот зевнул и буркнул:

– Не судите о человеке только по его друзьям. Друзья Иуды были безукоризненны.

Настоятель умолк с полуоткрытым ртом, а прелат посмотрел на язычника с настороженным интересом.

– Ты знаешь основы Святого Учения? Тогда ты не безнадежен.

– Святой отец, – возразил Олег, – не мечите бисер перед такой свиньей, как я. Да и надо ли? У вас есть дела поважнее.

Глава 3

Прелат мгновение всматривался в него, в глубине темных глаз поблескивало, наконец произнес с тем же достоинством, которым так отличался Томас:

– Нет дел важнее, чем спасать души. Но ты прав, что, если не остановить Язву, она погубит немало христианских душ. Как вы сумели пройти?

Олег кивнул на Томаса.

– Дык видно же!

Монахи один за другим, как вереница муравьев, уносили части доспехов, но железных скорлупок и полускорлупок осталось на лавке и под лавкой еще около сотни, почти все погнутые жестокими ударами, искореженные, некоторые даже расколотые. Томас стащил через голову все еще мокрую рубашку, и стали видны красные царапины от когтей широкой лапы. Рубашку тут же унесли, то ли святить, то ли стирать заново.

Прелат, не отрывая испытующего взора от изможденного рыцаря, покачал головой.

– Вы герои. Никто не мог пройти болото.

– А вы? – спросил Олег.

Томас поморщился, калика мог бы добавить «ваше преосвященство» или хотя бы «святой отец», но прелат сделал вид, что не замечает невежества, ответил просто:

– Папа Римский поручил мне доставить в сей монастырь книгу, написанную самим Павлом. Она служила мне защитой в дороге через болото, хотя, признаюсь, нередко моя душа трепетала и возапливала, когда из бездн поднимались обло озорно, а из тьмы влекло безобразные твари, щелкающие облыми зубами…

– И как? – спросил Олег с любопытством.

– Свет, – пояснил прелат и перекрестился. – Свет Святой книги хранил меня в тяжком пути. Сейчас монахи денно и нощно читают сию книгу, укрепляясь духом и верой, а также повергая тех тварей, что пытаются пробраться через двери со святыми печатями.

Томас тоже перекрестился.

– Нам можно будет узреть эту книгу? – спросил он с жадной надеждой. – Я всю жизнь буду рассказывать детям и внукам, как удостоился приобщиться…

Настоятель ревниво нахмурился, покачал головой, однако прелат сказал неожиданно мягко:

– Да, сын мой. Взгляни, пока она здесь… и пока ты здесь. Другой возможности в твоей жизни скорее всего не будет.

Томас поклонился и поцеловал руку прелата, тонкую и высохшую настолько, что походила на куриную лапу. Прелат, как он заметил, все время настолько настороженно присматривается к Олегу, что порой медлит с ответом или вообще сбивается с мысли. В его глазах Томас видел то страх, то тщательно укрываемый ужас, то жадное любопытство. Когда говорил настоятель, прелат даже не поворачивал к нему голову, но каждое слово Олега ловил на лету, и Томас чувствовал, как прелат еще переворачивает слова калики так и эдак, ищет второй смысл, а на Олега поглядывает искоса, запоминая каждое движение, поворот головы, жесты.

Однажды настоятель, обращаясь к Олегу, сослался на прелата и сделал в его сторону жест, как бы приглашая принять участие в разговоре, но прелат лишь поклонился и сказал вежливо: