На Темной Стороне - Никитин Юрий Александрович - Страница 36

Под черной чадрой раздался тихий смех:

– Нет. Это убеждение.

– Но как? Как это можно? Зачем?

Из-под чадры донеслось то же смешливое:

– Да просто так, если хотите!.. Никто же меня не заставляет!.. И кроме того…

– Что? – спросил Игнатьев с жадным любопытством.

Она прямо посмотрела нам в лица, голос звучал все тем же веселым колокольчиком, но я чувствовал, насколько он стал серьезным:

– Кроме того… не знаю, как это сказать… но осточертело это… принадлежание всем.

Ксюша промурлыкала шокированно:

– Ну зачем же такое вслух…

– Ну, я не так выразилась… – поправилась Марина. – Вот восхотелось мне… принадлежать только одному человеку!

Ксюша спросила, опередив всех:

– Ну и кто мешает и дальше принадлежать всем? А если только одному человеку – можно и без чадры. Хотя не знаю, зачем себя так ограничивать…

Ее теплый бок прижался теснее, у меня в той части тела кровь задвигалась быстрее, начала вспоминать, где какие гормоны, я украдкой посмотрел на спутника Марины, но лицо того оставалось таким же американски безмятежным.

– А во-вторых, – закончила Маринка победно, – чтобы все это видели! Ну такая вот я хвастливая. И чтобы он это видел и знал. Что я только его женщина.

На нее смотрели во все глаза. Судя по отвисшим челюстям Игнатьева и Беловича, они тоже вспоминали, как она тогда танцевала. То была полная свобода, Марина чувствовала, что в кругу хоть и незнакомых, но достойных людей, потому спокойно сбросила одежды и танцевала нагая, тем самым подбавив чего-то недостающего в нашу чересчур серьезную компанию.

Я посмотрел краем глаза на Ксюшу, она смотрит прямо перед собой, но ее нервные клетки уже проникли через тонкую кожу и совсем тончайшее платье, встретились с высунувшимися моими и начали самую древнюю на свете игру. Мой голос сказал мягко:

– Только вы, милочка, уж пожалуйста, не плескайте серной кислотой в лица красоток.

– Ка… каких красоток? – удивилась она, но глаза ее с неодобрением стрельнули в сторону Ксюши.

– Да было такое в Иране… Там тоже была почти Европа. Или США. И мужчины и женщины одевались по-европейски. Но аятолла Хомейни призвал сбросить иго черной Империи, и вот по его призыву вместе с американцами из страны вышвырнули и европейскую одежду. А женщины надели паранджи… Сами надели! И еще ходили по улицам и плескали кислотой в открытые лица.

Она зябко передернула плечами:

– Это дикость! У нас такое никогда…

Я смолчал. Когда Россия что-то строит, то у нее не просто щепки летят, но и лес на сто миль в буреломах, как после Тунгусского метеорита. А воздух желтеет от слов, которых ни в Библии, ни в Коране…

Громко стуча сандалиями, примчался Сережка. Глаза расширенные:

– Я их всех замочил! А потом, гады, на мине подорвался!!!

Белович поморщился:

– Сережа, где ты такие слова ужасные услышал?

– Так они ж гады…

– А кто гады? – поинтересовался я.

– Да русские!!!

Белович быстро посмотрел на меня, на сына:

– Ты что такое говоришь? А ты кто?

– Я командир «Дельты», – ответил он гордо. – Я весь русский спецназ замочил как кроликов!.. А потом и Москву разнес как собачью будку, все взорвал, разнес, всех перебил, замочил…

Я перебил, видя, как несчастный Белович то краснеет, то белеет:

– Сережа, сбегай позови во-о-он того дядю, который возится в столярке! Скажи, что шашлыки уже готовы, можно приступать.

Он унесся, чистенький и послушный, примерный мальчик, из которого можно лепить все, что угодно. Tabula rasa, на которую уже пишут они, дотягиваясь из темной Империи, а не мы, его родители.

Белович что-то лепетал, Игнатьев с преувеличенной живостью заговорил о шашлыках, все принялись разбирать шампуры, от потревоженных ломтей мяса запахи пошли мощнее, призывнее.

Затопали детские ноги, Сережа примчался еще быстрее, еще издали закричал:

– Отмахивается! Там еще к нему одна тетя зашла…

Я посоветовал:

– А ты пойди и спроси, что значит надпись на экране: формат диск цэ комплете. Запомнил? Умница.

Сережа умчался. Слышно было, как внезапно в мастерской настала тишина. Потом там загрохотало, дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. Зять выскочил безумный, с вытаращенными глазами и трясущимися губами. Его как ураганом пронесло к дому, оставляя за спиной перевернутые стулья, изломанные кусты роз, ибо, как носорог, ломился напрямую.

Белович спросил удивленно:

– Что это с ним?

Я пожал плечами:

– Это был только вопрос. Не знаю, что он подумал.

Глава 2

Изнурительные тренировки стали словно бы еще изнурительнее. Нагрузки увеличивались практически с каждым днем. Он снова стрелял в полной темноте, ориентируясь по звуку и даже по запаху, бегал по лесу в очках ночного видения, за спиной ранец в половину его веса, прыгал с крыш, врывался в квартиры, вышибая металлические двери, дрался на лестницах, в лифтах и на крыше.

Когда возвращался в казарму, ноги дрожали, а мышцы ныли, как у древнего старика. Медик на входе всякий раз предлагал сделать укол. Кое-кто, не выдержав боли в мышцах, соглашался, но Дмитрий стискивал зубы до ломоты в висках, проходил и падал на койку. Скрученные судорогой ноги щипал и растирал, чувствуя, как молочная кислота буквально разрывает ткани и рвет нервы.

К концу второго месяца, когда он едва тащил себя к бараку, мечтая упасть на твердую койку и помереть, его остановил инструктор по рукопашному бою:

– А, новичок!.. Ну как жизнь?

– Как в сказке, – прохрипел Дмитрий. – Как в чудной сказке.

Инструктор стоял, загораживая дорогу, улыбался, в глазах издевка, но, когда заговорил, голос звучал почти сочувствующе:

– Что-то рожа у тебя вытянулась… И сам как-то охляп, блеска не вижу. Ботинки не чищены, шнурки не поглажены… А часы, часы! Что у тебя за часы? Надо сменить, надо. Больно хрупкие. А ремешок так и вообще – позор. Позор и стыд. Сходи на склад, пусть выдадут браслет.

Дмитрий поморщился:

– Кожа мягче. Я к ней привык.

Инструктор продолжал, словно не слышал:

– Сейчас иные чудаки, что трясутся за здоровье, носят магнитные браслеты. Те вроде бы мешают… или помогают, не помню, осаживаться железу из крови. Тоже пусть Гаврилов выдаст.

Дмитрий скривился:

– Это зачем же?

Инструктор вытянул обе руки. На левой красовались внушительные часы, чисто мужские: в крупном корпусе, с крупными стрелками, толстые, а браслет тоже под стать: широкий, из толстых крупных звеньев блестящей стали. Кисть правой руки обхватывал толстый медный браслет, широкий и наглый до безобразия, прямо кричащий о трусости хозяина, который боится каких-то болезней, магнитных бурь на Солнце, солнечных пятен и озоновой дыры над Атлантидой.

– Ну как?

– Я бы сказал… – ответил Дмитрий, – если бы нашел мат круче, чем употребляет наш завхоз.

Инструктор улыбнулся:

– Вот-вот. Это уже одна победа. Вторая – подумай, как при таких часах и браслетах тебе наденут полицейские наручники? Третья – это не просто браслет. Как и часы… не только часы. Еще не понял?

– Понял, – прошептал Дмитрий. По телу прошла волна возбуждающего страха, усталость начала испаряться, словно организм зачерпнул добавочные силы из запасника. – Разрешите выполнять?

К Гаврилову он мчался со всех ног. Похоже, подготовке скоро конец. И, похоже, действовать ему не в России. Вряд ли эти штуки придумали супротив родной туповатой милиции.

Хотя пригодиться могут и здесь.

Ермаков повернулся на стук двери. Лицо полковника за последнюю неделю вытянулось, щеки запали, а скулы заострились. Сейчас в потемневших глазах таилась тревога.

Дмитрий вытянулся, Ермаков сказал с видимой неохотой:

– Возникла необходимость вашу подготовку… ускорить. Да что там ускорить, вы приступаете к обучению на пленэре.

Он видел, как радостно вскинулся этот юнец, глаза заблестели. Щенок мокроносый… Ермаков чувствовал себя тем командиром, который под Ленинградом в отчаянии послал юных курсантов-нахимовцев против наступающих фашистских войск. Они все погибли, но наступление фашистских войск не задержали. Или все же чуть задержали?