Княжеский пир - Никитин Юрий Александрович - Страница 106

Воевода спросил непонимающе:

– Так что будем делать, княже?

– А ты что посоветуешь?

– Собрать дружину, – ответил Претич, не задумываясь, – а это мы мигом! Вдарить так, чтобы перья посыпались. А то вовсе на голову сядут.

– Может, оно бы и верно, – согласился Владимир, брови все еще терлись одна о другую, – вроде бы верно…

– Так что еще? Разом к тебе земли отойдут как того, так и другого!

– А зачем? – спросил Владимир, он все еще раздумывал. – Все равно надо будет туда сажать наместников, управителей, что тут же начнут разворовывать: не свое же… С другой стороны, князек, чуя вину, будет на брюхе ползать, в глаза заглядывать. Да и Яродуба можно перевести в старшую дружину, боярством пожаловать. А Гордона не жаль… Сам виноват, дурень. Не замечал, что соседи растут, матереют, а он все с такой же малой дружиной, как его прадед… Пришел бы на службу, я бы в обиду не дал. Да и не посмели бы напасть.

Претич потоптался на месте, спросил с надеждой:

– Так что делать будем?

– А ничего, – сердито ответил Владимир. – Других дел нет, что ли?..

Залешанин торопил усталого коня, клочья пены срывало ветром с морды, бока были в мыле. Далеко впереди деревья наконец-то начали раздвигаться, но медленно, нехотя. Залешанин перевел дух, за деревьями просматривался простор, а почти у виднокрая виднелись ровные ряды хаток под соломенными крышами, распаханные поля, пруд…

Навстречу, въезжая в лес той же дорогой, ехал на огромном коне всадник-исполин. Солнце светило ему в спину, ослепляя Залешанина. Лицо всадника оставалось в тени, черное и страшное, но Залешанин с ужасом узнал одного из сильнейших богатырей Новой Руси: Яродуба Могучего. Даже Малвред Сильный, по слухам, избегал вступать с ним в поединки, ибо Яродуб, разъярившись, как пересказывали друг другу шепотом самые знающие, мог черпать силу у всей своей родни, даже пращуры из вирия давали ему добавочную мощь, и он с легкостью побеждал не только людей, но и крушил голым кулаком скалы, разбивал валуны.

Конь Залешанина остановился, уловил тоску и безнадежность хозяина. Залешанин пощупал палицу, в руках не чуял прежней мощи, а схватка с Яродубом ужасала. Щит Олега оттягивал плечи, даже не попытался взять в руку, бесполезно…

Яродуб ехал навстречу медленно, а когда осталось не больше десятка шагов, сказал густым, как деготь, голосом:

– Я знал, что ты поедешь этой дорогой.

Залешанин спросил довольно глупо:

– Ты стал ведуном?

– Сказали, – ответил Яродуб.

От его голоса повеяло могильным холодом. Залешанин ощутил присутствие смерти совсем близко, никогда еще она не касалась его краем плаща, как сейчас, никогда еще такая дрожь не пробегала по телу.

– Кто-то очень хорошо знает мой путь, – сказал он, переведя взор на Яродуба.

– Они знают даже больше, чем ты думаешь, – сказал Яродуб.

Голос его был ровный, как поверхность пруда,. и бесцветный, как мир ночью. Залешанин, как завороженный, смотрел на огромную руку, что медленно потащила из ножен непомерно длинный меч. Конь, чуя молчаливый наказ, такой же неспешный, как и хозяин, двинулся на замученного конька Залешанина.

Залешанин пытался что-то сказать, крикнуть, что он с ним не ссорился, стоит ли драться, но исполин надвинулся, и он ухватился за рукоять палицы, сжал, ощущая под пальцами гладкое древко, еще не скользкое от крови. Стыдные слова так и не пошли из горла, язык не поворачивался, и хотя смерть уже обдала холодом, но он так и не сможет произнести такие слова вслух. Даже, если никто не видит и не слышит. Что-то внутри нас не дает…

Яродуб надвинулся, огромный и страшный, солнце по-прежнему било ему в спину, а Залешанину в глаза, самая невыгодная из позиций, он по-прежнему видел только черный овал на месте лица Яродуба, в отчаянии замахнулся, чувствуя насколько ослабел, насколько палица тяжела для его усталой руки…

Яродуб сейчас отобьет щитом или легко парирует мечом, но тот щит зачем-то отвел в сторону, а мечом замахнулся чересчур широко… шипастый край палицы ударил в плечо, Залешанин в изумлении услышал скрип булатных колец кольчуги, тут же брызнула кровь, словно ждала этого мига. Яродуб опустил руки, огромный меч бессильно свесился справа от коня, щит слева, голос прозвучал так же мертво:

– Ты убил меня, Залешанин…

– Я тебя только ранил! – вскрикнул Залешанин в растерянности. – Ты чего?

– Ты убил меня…

Он покачнулся, но пересилил себя, медленно слез с коня. Кровь текла широким ручьем, обагряла грудь, живот, стекала за голенища сапог. Он отшвырнул меч, щит уронил под ноги. Лицо было все еще в тени, но Залешанин вдруг ощутил, что хоть близость смерти ощутил не зря, но пришла она не за ним, а за этим…

– Ты чего? – спросил он в недоумении. – Ты же мог убить меня!.. Даже теперь, когда ты ранен!

– Нет, Залешанин… Я убит. Я уже два дня как мертв.

Он сел, прислонившись спиной к дереву. Теперь заходящее солнце светило ему в глаза, Залешанин содрогнулся, ибо перед ним было лицо мертвеца. Глаза запали, в них боль и отчаяние, что-то похожее на стыд, даже на раскаяние.

Залешанин сказал осторожно:

– Не знаю, что с тобой произошло… Давай я тебе перетяну рану. Доберемся до первого же села, а там волхвы поврачуют!

Бледное лицо Яродуба не изменилось, но когда глаза опустились на текущую из раны кровь, в них отразилось такое облегчение, что Залешанин только стиснул челюсти. С каким ужасом столкнулся этот богатырь, что боится смотреть на солнечный день? Что с ним стряслось, что боится жить?

– Ладно, – сказал он, чувствуя себя не в своей миске, – если тебе так зачем-то надо… Обет какой или еще что… Но если встречу твоих, что передать?

На бледном безжизненном лице проступило нечто вроде улыбки. Залешанин содрогнулся. Так улыбаться могла бы мертвая скала или конский череп, что лежит десятки лет, выбеленный дождями и ветрами.

– Моих…

– Ну да!

– Мои там…

Он не шелохнул и бровью, Залешанин смутно понял, что раненый хотел бы показать наверх, если бы нашел в себе силы. Но силы его явно покинули, хотя он, Залешанин, с такой раной дрался бы еще долго.

Вернувшись к коню, сказал оттуда: