Княжеский пир - Никитин Юрий Александрович - Страница 105

Сильный удар в спину бросил ее лицом вниз. Она ощутила сильнейшую боль, почему-то в груди, упала, ухватилась руками за истоптанную копытами землю.

Яродуб Могучий подъехал, нагнулся и легко выдернул из спины убегающего подростка дротик. Если бы не успел метнуть так быстро и точно, этот стервец мог бы добежать до леса. А там ищи среди деревьев. Конь не пройдет, а он не догонит, больно легок и длинноног…

Когда выдергивал дротик, из раны хлынула кровь, а тело перевернулось. На него взглянуло лицо совсем юной девушки, еще почти подростка… нет, уже девушки. Чистое лицо, румянец бледнеет на глазах, тонкие брови, изумительно синие глаза невиданной чистоты…

Он не помнил, какая сила сбросила его с коня. Ощутил, что уже стоит на коленях, бережно поворачивает в ладонях ее лицо. На той стороне замка трещали выбиваемые двери, звенело оружие, трещали щиты. Люди кричали дико и страшно, ржали кони. А на него смотрели глаза юной девушки, которую он убил.

– Что же ты… – произнес он, не слыша своих слов, – как же ты…

Перед ним начало туманиться, словно смотрел через сплошную стену дождя. Ее алые губы, уже созревающие для поцелуев, шелохнулись, словно хотели что-то молвить, застыли. Он выждал чуть, медленно провел ладонью по ее лицу. Веки опустились, но и с закрытыми глазами она была настолько прекрасна, что сердце у него остановилось. Без чувств, без мыслей, он стоял так, сам не зная сколько, смотрел неотрывно в ее лицо, когда за спиной застучали копыта, а громкий голос произнес с любовью и тревогой:

– Что стряслось? Сын мой, ты ранен?

Он не шелохнулся. Над головой фыркнул конь, подъехали еще, кто-то закричал с издевкой:

– Он пожалел юное отродье ярла!

В поле зрения появился наконечник копья. Острый кончик примерился, с силой вонзился в глаз убитой. Брызнуло, а железное лезвие с хрустом проломило глазницу и погрузилось в мозг. Яродуб вскочил как подброшенный, повернулся и ухватил за ногу человека с копьем. Сдернул с такой силой, что тот ударился о землю, его сплющило, как бурдюк с вином, из щелей доспехов брызнуло красным, шлем скатился, изо рта, ноздрей и даже ушей побежала густая кровь.

Всадники подали назад коней. Громкий голос отца врезался в уши, как будто тупым ножом резали его плоть:

– Яродуб! Это же Силан, с которым ты дружил…

Лицо отца было белое, как мел. Доспехи на нем погнулись, на плече была кровь. Он морщился от боли, на своего свирепого сына смотрел непонимающе. Бояре со страхом и недоумением посматривали то на Яродуба, то на несчастного Силана, любой из них мог оказаться на его месте.

– Отец, – вырвался звериный крик у него из самой глубины сердца, – это я убил ее!

– Вижу, – ответил отец сдержанно. – Жаль, она могла бы еще рожать… Сын, теперь это твои владения. Перебиты почти все. Предатели, они предпочли умереть вместе с этим… чужеземцем, чем служить мне, славянскому князю!

Яродуб, как слепой, повернулся к коню, тот храпел и пытался вырваться из его рук, в седло взобрался с третьей попытки.

– Отец, – сказал он чужим голосом. – Это я убил!

– Была война, сынок…

– Отец, это не была война. Я пришел и убил ее.

Князь сказал участливо, но со строгостью в голосе:

– Сын мой, когда лес рубят, то щепки летят и бьют по невинным грибам. Так что ж, и леса не рубить?.. Думай о своих владениях. Это твои земли. Села мы не трогаем, теперь они все твои. Надо согнать местных, пусть отстраивают.

Яродуб ответил ровным голосом:

– Зачем это мертвому?

– Сын!..

– Прости, отец.

– Яродуб, сын мой!

– Отец, я убил ее… Но почему мне чудится, что я убил себя?

Конь торопливо переступил с ноги на ногу и, не получив наказа, сам попятился, развернулся и медленно пошел в сторону леса. По взмаху руки князя за ним бросились трое из самых преданных гридней. Яродуб небрежно отмахнулся, один вылетел из седла и вломился спиной вперед в кусты, что росли за десяток шагов. Двое тут же отстали, вытащили своего третьего, князь видел, что положили поперек седла. Руки и ноги болтались бессильно, по конскому боку стекала кровь.

Бояре шептались, переглядывались. Гридень подскакал, глаза бегали, упорно не хотели встречаться с глазами князя:

– Прости… но он сказал, что будет убивать каждого, кто приблизится.

– Что с ним? – вскрикнул князь в страхе. – Что эта юная ведьма успела сделать с моим сыном? Эй, всех волхвов-колдунов сюда!

Он послал коня вслед за сыном, тот был уже на опушке леса, но десятки рук ухватили коня под уздцы, другие держали за стремена, за края попоны. Боярин сказал убеждающе:

– На парня нашло помрачнение… Пройдет.

– Затмение, – поправил второй знающе. – Он у тебя хоть и силен, как сто быков, но сердцем еще юн.

На опушке леса тень деревьев упала на всадника, толстые стволы сомкнулись и заступили. Лес потемнел, словно проглотил добычу и снова задремал.

Владимир проводил послов из Багдада, кивнул Белояну: пора промочить горло, но тот, насторожившись, смотрел в сторону распахнутых ворот… Слышались крики, конский топот. На взмыленном коне с улицы ворвался подвойский Вьюн, сын Оглобли. Закричал с ходу, конь плясал и не давал повернуться лицом к князю.

– Княже! Князь Березовский… Да уймись ты, скотина!

– Это ты князю? – грозно спросил вездесущий Претич. – Перед тобой князь, а не хвост собачий!

– Что, я не отличу князя от хвоста собачьего? – оскорбился Вьюн. – Он князь, а ты… Княже, люди Березовского напали на владения ярла Гордона!

Владимир грозно нахмурился:

– Кто их вел?

– Сам князь. С ним Яродуб Могучий, вся дружина, ополчение из окрестных сел. Не простая стычка, княже! Они осадили замок, идет бой. Много убитых. Сейчас пробуют поджечь…

Претич сказал обеспокоено:

– Надо бы послать туда дружину. Негоже, когда на Руси еще кто-то воюет, окромя великого князя.

Владимир некоторое время размышлял, глаза недобро сверкали. Грудь поднялась, набирая воздух, все затихли, ожидая гневный рык, после чего все побегут к коням, помчатся к пылающему замку, сомнут, истребят, накажут… но князь с шумом выпустил воздух, глаза медленно погасли.

– Не успеем, – сказал он с досадой. – А примчаться на горящие развалины… Нет, пусть все остается. Черт с ними, дурачьем. Догадываюсь, это Яродуб просил отца выделить надел, а тот поскупился. Сам ли додумался или кто-то насоветовал, но решил одной стрелой двух зайцев сшибить. И сыну дать владения, и не потратиться. А людские жизни, что ему?