Обладатель великой нелепости - Левандовский Борис - Страница 47

Герман не мог понять: иронизирует врач или говорит всерьез.

Однако приступ ярости немного отступил.

– Все, что я хотел вам сказать по этому поводу, я сказал. – Лозинский подкурил следующую сигарету от окурка предыдущей.

– А что вы можете сказать о вирусе?

Тот пожал плечами и посмотрел на Германа:

– Можно мне кое о чем вас спросить?

Герман ничего не ответил, и хирург принял это за его согласие.

– Вы несколько раз назвала меня добрым доктором… или Добрым Доктором… – врач произнес эти слова с особым ударением. – Это… что-то должно означать, какой-то скрытый смысл?

– Это вас не касается.

– Да?.. – произнес Лозинский, пытаясь что-то вспомнить. Но ничего, кроме неожиданно всплывшего в памяти образа маленького доктора с обложки детской книжки, ему воскресить не удалось. Он вернулся к теме:

– Я, конечно, не вирусолог, чтобы составить более или менее ясную картину происходящего с вами. Тем более, пользуясь данными исключительно с ваших слов и весьма непродолжительных собственных наблюдений. Прежде всего, меня удивляет, почему вы не умерли практически сразу от чудовищной интоксикации организма, и как ваше сердце до сих пор способно выдерживать такие колоссальные нагрузки. Без пищи, воды… Просто невероятно… Большинство ученых с радостью отдали бы половину жизни только за один анализ вашей крови… черт! Простите…

Герман внешне никак на это не отреагировал.

– Итак, – продолжил Лозинский, – вы сказали, что на неактивной стадии специальный тест распознал этот вирус как ВИЧ, а при переходе в активную – вдруг перестал узнавать вообще. Сколько времени прошло между этими двумя тестами?

– Вы имеете в виду – период между тем, когда я впервые узнал, что инфицирован и днем, когда вирус проснулся?

Лозинский кивнул:

– Да, именно проснулся. Очень неплохое сравнение.

– Примерно два месяца, или чуть больше. Это что-то дает?

– Вообще-то сомневаюсь, – ответил хирург, – но кто знает. В вашем случае установить что-либо точно… отыскать нити… без специальных лабораторных исследований, без… практически всего – невозможно. Мне остается только догадываться. Единственное, что я могу сейчас сказать: это какой-то совершенно не известный науке вирус – надеюсь, не способный создавать очаги эпидемий, – развивающийся в организме при переходе в активную стадию нерегулярными скачкообразными фазами. Начало каждого нового цикла сопровождается припадочным состоянием, так?

– Звучит правдоподобно, – ответил Герман.

– Меня, как медика, просто поражают побочные явления в вашем организме, которые сопровождают развитие этого загадочного вируса. Отторжение воды… Просто непостижимо – я и близко не способен представить, что может вызывать такую реакцию по отношению к основному жизненному элементу – чистейшей воды бред, простите за каламбур. Но, черт возьми, это происходит! Я смотрю на вас и совершенно не понимаю, как вы живете, что поддерживает ваш организм… Затем, практически полная перестройка зрения. Феноменальная скорость реакции. И ведь еще совершенно не известно, что будет происходить дальше. Хотя не исключено, что основные процессы уже завершены… хотелось бы в это верить, во всяком случае.

– А если нет?

– Не знаю, – пожал плечами врач, – если это еще не все, остальное даже страшно представить. Вы уже подобны чудовищу. И ваши эти умопомрачительные трюки… В общем, разве что не летаете.

– Кто вам сказал? – близко посаженные, глубокие как шахты глаза Германа остановились на лице Лозинского.

– Господи… – прошептал док.

– Ладно, это была шутка. У вас есть предположения, откуда мог взяться этот вирус?

На лицо хирурга вернулось прежнее выражение, он развел руками:

– Да откуда угодно! Возможно, эта дрянь прилетела из космоса – теперь даже я готов поверить в эксперименты зеленых человечков, которые те проводят на Земле, как часто пишет бульварная пресса. Или это мутировал какой-нибудь наш, родной, вирус, под воздействием радиации, может быть, даже ВИЧ… Как по мне, так этот вариант выглядит более всего правдоподобно, если учитывать первый результат вашего теста. А может, просто яйцеголовые не сумели отгородить свое новое детище от мира. Впрочем, при желании можно допустить и существование тысяч других возможностей. Но на самом деле – я незнаю! И, тем более, не могу представить, как эта дрянь оказалась в вашем организме. А если была заражена та кровь – то, черт возьми, ума не приложу, как инфекция попала к донору.

– Лично я склонен думать, – сказал Герман. – Что это какой-нибудь чернобыльский мутант СПИДа или результат старания яйцеголовых.

На самом деле Герман соврал, чтобы продлить над собой контроль. Почему-то это подействовало – что-то внутри его сознания билось о невидимые преграды, выступая против обсуждения этой темы, и требовало немедленно превратить Лозинского в кровавый труп с вывороченными наружу потрохами.

– Возможно, – сказал хирург. – Однако… – он внезапно замолчал и категорически замотал головой, что-то обдумывая. Затем продолжил:

– По-моему, все эти предположения – полнейшая чушь. Я сейчас кое-что вспомнил из вашего рассказа, – это многое меняет, если, конечно, вы ничего не перепутали.

– Что именно?

– Странное поведение животных, они стали вас панически бояться.

– Вы думаете, это связанно с тем, что они инстинктивно распознали мою… болезнь?

– Вот именно, – инстинктивно.

– Значит, я… болен какой-то древней Хворью? И этот вирус оставался неизвестен, несмотря на то, что существует тысячи, а может быть, уже миллионы лет? Я вас правильно понял, док?

– Да… Да! – отмахнулся Лозинский, сосредоточенно потирая переносицу. – Ради Бога, не мешайте, я хочу кое-что обдумать. Кажется, у меня сейчас родилась одна мысль, невероятная, но… Просто дайте мне немного времени, хорошо?

Раскаленная спица пронзила позвоночник Германа. Но ему снова удалось сдержать себя. Возможно, в последний раз.

Лозинский подкурил новую сигарету.

– Наверное, моя гипотеза покажется вам сумасшедшей, не достойной квалифицированного медика…

– После всего, что со мной произошло, я могу поверить даже в Мэри Поппинс.

– А я бы никогда не подумал, что прагматик, вроде меня, способен состряпать такую идиотскую версию.

– Люди иногда меняются, – заметил Герман.

– Так вот, – сказал Лозинский, глядя куда-то в сторону. – Я считаю, что вы имеете дело с вирусом, который, возможно, совершенно безопасен для человека.

Герман собирался что-то сказать, однако Лозинский остановил его решительным и нетерпеливым жестом; сейчас он вел себя как сумасшедший ученый, которому наплевать на все, кроме предмета своих исследований, даже если ему угрожает жестокая расправа от химерического существа, бывшего некогда членом людского общества.

– Так вот, возможно, он опасен только для животных и поэтому они реагировали на этот вирус, когда тот вошел в активную фазу. Но повторяю – для человека он должен быть абсолютно безопасен. Иначе о таких, как вы, давным-давно заговорил бы весь научный мир. И не только научный. Я считаю все дело в ваших антителах. Вирус каким-то образом сумел выжить в вашем организме. Вероятно, они оказались не способны его уничтожить или хотя бы воспрепятствовать его развитию. Причем, данная несостоятельность антител проявилась странным образом избирательно: иммунитет не сработал исключительно по отношению к этому вирусу – вы ведь ничем другим не заболели, так? При нормальных условиях, наверное, он должен был просто погибнуть. Однако в вашем случае он не только не погиб, но сохранился и в один чудесный день… «проснулся». Какое-нибудь животное, скорее всего, умерло бы в считанные часы, не выдержав той имитации внезапной старости. Кстати, я не думаю, что колоссальное ускорение метаболизма имеет к этому какое-либо отношение. Так вот, любое животное почти мгновенно умерло бы, вы же – остались живы. Может быть, потому что вы – человек. Но это еще не все. Я думаю… все мои коллеги до единого сочли бы меня сумасшедшим, однако я готов предположить следующее: что ваши антитела вначале не смогли его нейтрализовать, а «пробудило» его – ваше знание! Вот, если вкратце, моя авантюрная гипотеза. Похоже на бред средневекового шарлатана? Не спорю. Но я не вижу других возможностей. Правда, и не имею ни малейшего представления, как подобное возможно.