Время Чёрной Луны - Корепанов Алексей Яковлевич - Страница 77

Я ехал в пригородной электричке с ободранными сиденьями и разбитыми плафонами, и вел разговор с кем-то невидимым, но очень назойливым; чья-то рука с грязными ногтями и татуировкой «А. П.» на указательном и среднем пальцах то и дело пыталась ухватить меня за нос, и я отдергивал голову, ударяясь затылком о пыльное стекло, за которые мелькали огни, лаяли и хохотали, и звук одинокого саксофона ввинчивался и ввинчивался в несуществующие небеса…

Вразвалку шагали по рельсам, опрокидывая трамвайные вагоны, корявые приземистые деревья с птичьими лицами, швыряли камни в сияющие витрины, приговаривая: «Только так! Только так!..» – нет, это взахлеб тикали десятки часов, сотни, тысячи часов, в куче которые я лежал, лежал и разгребал эту кучу руками и ногами, а где-то смеялись, звенели стаканами, стреляли из автоматов или пулеметов и хором скандировали, адресуясь ко мне: «Вот – тебе – время! Вот – тебе – время!»

– Э-э, да ты совсем истлел, – с сочувствием сказали рядом, и хмурые мужики с лопатами мигом закопали меня, предварительно вогнав кол в мою грудную клетку.

Я заплакал от щекотки и полез целоваться, подбирая губы с заплеванного дощатого пола, но моя собеседница, расставив ноги, села мне прямо на лицо, уволакивая меня в черный скользкий туннель, в котором стоял густой влекущий запах…

– Но послушай, ты же должно, ты даже просто обязано всего лишь повторять меня, – пытался убедить я свое отражение в зеркале, обнаруженном мною в окрестностях Сатурна, а отражение недоверчиво улыбалось и что-то беззвучно отвечало мне, показывая в глубь зеркального пространства, где, увы, не мог я ничего разглядеть…

– Ну что, хватит, проницатель? – спросил меня голос с неба, когда я тщетно пытался вскарабкаться на перевал, за которым – я знал это! – откроются ошеломляющие дали.

– А пошел ты! – огрызнулся я, пригладил тяжелым, но гибким языком растрепанные перья и гордо вскинул роговой гребень. – Мне никогда не хватит…

Дверь открылась, щелкнул выключатель – и вспыхнула вокруг темнота, проливаясь на кладбище старых отживших вещей, понятий и представлений. Взбивая копытами слежавшуюся пыль времен, я, как в детстве, понесся вниз по склону, не разбирая дороги, и с разгона ворвался в приклеенный к небу Пояс Ориона. Тяжело, с надрывом, дышали за спиной, четкий удар разрубил мое оледеневшее тело, и искусный мастер ловко и быстро сделал что-то с моим сердцем…

– С прибытием, дядя. – Сонный собакопаук зевнул с подвизгиваньем, клацнул семью челюстями и зябко поежился. – Сливай воду, приплыли.

– Куда приплыли? – озираясь, спросил я.

Сошедшая с картины прислонила меч к ограде и улыбнулась мне:

– Куда?.. Почему?.. Где?.. Есть ведь и что-то другое, согласись.

– Ее улыбка окаменела, стала мрамором. – Не лучше ли постоянно быть в пути, чем…

Я погладил белый мрамор ее улыбки, я прикоснулся к сиреневым прожилкам на ее виске. Я всем телом прильнул к ней. Я поднял голову…

Чуть приглушившие свой свет шары как ни в чем не бывало продолжали висеть под плоскостью неба, будто бы не они только что (или вчера? или вечность тому назад?) проливались золотым дождем, устремляясь к распростершейся в ожидании Данае (или ни при чем здесь Даная, а было что-то совсем другое?..) Кубические строения застыли все теми же рядами, как надгробия на военных кладбищах, – а ведь прикидывались Вавилонскими башнями, глазами Снежной Королевы прикидывались они, вовлекая меня в морок калейдоскопных видений… Тело мое прижималось к нижней плоскости этого мира, плоскости, в которую превратилась библейская давняя спутница моя, сошедшая с картины.

Я лежал напротив странного сооружения, чем-то, безусловно, похожего на кубические строения, но, в то же время, разительно отличающегося от них. Это было нестандартное сооружение. Оно было высоким; оно было каким-то перекошенным, и привычные строгие вертикали стен вдруг то там, то тут вздувались пузырями, прогибались, шли хаотичными волнами, словно издеваясь над чопорностью прямых линий. Бело-сиреневая однородность стен то и дело нарушалась пятнами разных цветов, и в пятнах этих при желании можно было увидеть то голову бегемота, то профиль василиска, то очертания кафе «Восток» на углу Миллионной и Смоленской… У сооружения была крыша, местами выступающая, а местами провисающая над стенами, и венчало эту покатую крышу некое подобие башенки, словно нарисованной рукой неумелого трехлетнего ребенка. Сбоку лепился к стене решетчатый, довольно абстрактного вида балкон, на котором вряд ли можно было бы устоять, не держась за перила. Три разной высоты ступеньки вели к двустворчатой двери, закрытой на массивный засов; такими засовами запирали, наверное, ворота средневековых замков (или там были бревна?)

И все-таки в сооружении проступали контуры здешних кубических строений; оно, несомненно, было одним из них, только деформированным, преображенным; можно было подумать, что несмышленый сынишка какого-нибудь здешнего великана решил поиграть кубиками-строениями, и долго мял такой кубик, а потом удовлетворенно положил на место, придав ему форму, соответствующую его детским представлениям о гармонии.

Я боялся поверить своим глазам. Я боялся, что странное здание окажется всего лишь фантомом, всего лишь одной из зыбких фигур в той стране миражей, где только что довелось мне побывать… Или я до сих пор нахожусь там?..

Осторожно, стараясь не сделать ни одного лишнего движения, я поднялся и, крадучись, подошел к зданию. Затаив дыхание, дотронулся до стены – она была твердой и, кажется, не собиралась исчезать. Я обошел здание вокруг, я ощупал его, как слепой, – и обессиленно присел на ступени.

Здание было вполне реальным. В том смысле, в каком было реально все в моих странствиях.

И диковинный его вид мог объясняться только одним: в здании находился человек. Только человек, соединяющий в себе все миры и сферы бытия и духа, являющий собой сплав упорядоченности и хаоса, мог преобразить своим присутствием геометрически правильное сооружение, невольно придав ему сходство с собственной глубинной сущностью: упорядоченность – хаос; необходимость – случайность; покорность – бунтарство; следование догмам – творчество… И никакой Хруфр вкупе со всеми остальными сотрудниками не в силах был воспрепятствовать этому!