Время Чёрной Луны - Корепанов Алексей Яковлевич - Страница 76

Я встрепенулся, набрал пригоршню воды и плеснул в лицо. Белизна сияла, как снежное поле в погожий денек – видимо, наступал местный полдень.

Интересно, могли бы здесь прожить мои земляки-земляне? Есть еда и есть вода – а развлечения можно придумать в меру собственной изобретательности. Вынесли бы они такое существование? Или совершенно прав был во времена прародителей наших змей-искуситель, спровоцировавший изгнание Адама и Евы из рая, исправивший ошибку Создателя и вынудивший предков проводить дни свои в заботах о хлебе насущном? А что, сдается мне, наши пращуры постепенно деградировали бы в Эдеме, беззаботные и бездумные, и превратились бы в рядовых тварей земных, каких полным-полно было в саду Эдемском. Мудрый змий знал, что делал – за то и пострадал… А ведь поступал он так ссвершенно сознательно, прекрасно понимая, что его ждет, но готовый пострадать за людей…

Вот ведь кому поклоняться надо, кому воздвигать храмы, о ком слагать песни, легенды и саги, кого славить неустанно, главным праздником на все века определив Великий День Искушения… и Вкушения Плода… и Благословенного Изгнания…

Отчетливый шорох послышался за углом, словно тащили что-то тяжелое – и из-за ближайшего кубического строения выполз Змей. Он был великолепен, он переливался изумрудами; над его большой головой с мудрыми печальными глазами возвышалась корона – нечто золотое, нечто серебряное, нечто лучистое и восхитительное. Тяжелое его тело извивалось по белому с сиреневыми прожилками, и там, где он проползал, оставался черный след – след скорби и высшей мудрости, ибо неизмерима печаль – сестра бездонного знания…

– В истинных знаниях нет печали, человек. – Свистящее шипение Змея заполнило все пространство между двумя плоскостями. – Печаль свойственна вам, людям. Истинные знания бесстрастны и не могут принести вреда. Они истинны, человек…

– Что есть истина? – не нашел я ничего другого в ответ.

– Истина недоступна, ибо мир рухнул бы, если бы постиг ее.

– А может быть, она стоит того?

– К твоему счастью, об этом не дано тебе знать, человек.

– И все-таки, Змей, приоткрой хоть краешек Истины…

– Не могу… Лишь Тот, Другой… Прислуш-шивайся… В ш-шуме есть смыс-с-с-сл… Ты с-спиш-шь…

Свистящее шипение становилось все глуше, голова Змея вздымалась все выше, дотягиваясь до поднебесных шаров, а туловище, бледнея, растворялось в воздухе; исчезал черный след, словно кто-то невидимый смывал черную тушь с бело-сиреневой поверхности. Ш-шумело, ш-шуршало, ш-шелестело… тиш-ше… тиш-ше… ш-шш…

Я вновь плеснул водой в лицо. Я не был уверен, что Змей мне просто привиделся.

Однако лучше бы на всякий случай продолжить поиски наугад, а не сидеть вот так, свесив ноги в воду, под псевдонебом с сонмами светил…

…Чем дольше я бродил по скучному геометрическому миру, тем меньше надежды оставалась у меня на хоть какой-то результат поисков. Безмолвный вычищенный мир был бесконечен и однообразен, и, вполне возможно, я в данный момент был простой мошкой, ползающей по столу среди расставленных кем-то любопытства ради спичечных коробков. Строения… Строения… Строения… Водоемы… Водоемы… Хрустальные деревья… Строения… Вылизанная до блеска бело-сиреневая поверхность. Какой-то герметично закупоренный мир, где нет даже пыли. Ну надо же так вычистить все вокруг, не оставив нигде ни единой пылин…

Впервые за все время (безвременье? вневременье?) я поскользнулся так, что не удержался на ногах. Не пытаясь подняться, я на четвереньках подобрался к тому предмету, что заставил меня потерять равновесие. Застыл над ним, вглядываясь, внюхиваясь в него, как собака, осторожно тронул кончиком пальца – и он не исчез, не оказался галлюцинацией; я ощущал его, я ощущал его безусловную материальность и, наверное, впервые до конца прочувствовал состояние Робинзона, обнаружившего чужой след.

Предмет был самым прозаичным, но, право, стоил лазерного ружья или там микроскопа, если бы таковые были обнаружены, скажем, при первой высадке землян на Марс.

Окурок. Обыкновенный, брошенный под стену кубического строения окурок сигареты с фильтром. С золотистой, уже успевшей выцвести продольной полоской на фильтре. Такие сигареты, сидя за столом напротив меня, курил Хруфр…

И хотя бросить здесь окурок мог и не он, и не кто-нибудь из его подручных, – все равно шансы мои возрастали. Я верил, что доберусь до цели и обрету Илонлли…

…Не знаю, как долго еще продолжались мои скитания в опостылевшем мире, втиснутом в пространство между двух плоскостей. В какой-то момент что-то все же произошло с моим изголодавшимся по впечатлениям сознанием – и начались встречи и разговоры в самых разных местах, даже там, где мне никогда не приходилось бывать. Или все-таки это действительно происходило со мной?..

Мир сотрясали мощные гулкие аккорды органной музыки, я танцевал посреди огромного ледяного зала, ладони мои словно примерзли к холодной спине Снежной Королевы, и совсем близко были ее глаза, излучающие удивительный жаркий холод, и волосы ее вились метелью, и поземкой уносились под стены гулкого зала.

– Знаешь, что такое Вечность? – улыбаясь, спросила Снежная Королева, и улыбка ее и была самой Вечностью…

«Вечность – это значит быть рядом с тобой», – хотел ответить я, но смерзшиеся мои губы отказывались повиноваться, а в следующее мгновение я уже мчался над пестрым лесом, расправив руки, как крылья, струи ветра били в лицо, и надвигалась, надвигалась от горизонта, длинной тенью ложась на деревья, громадная тушища Вавилонской башни, и там, наверху, на уступчатой кромке, происходило какое-то движение, перемещались крохотные фигурки, воздевая руки к необъятному небу…

– Хотелось бы посмотреть, а сколько бы ты, именно ты, протянул без табака при полном штиле, – пробурчали сзади.

Бородач в красном колпаке, ухмыляясь, подмигивал мне, его черные бакенбарды топорщились, словно растрепанные ветром, а хищный длинный нос так и норовил угодить мне в лицо. Я невольно отстранился, потеряв равновесие, но тут же застыл в толще хрусталя, не в силах вымолвить ни слова…

И конечно, поднебесные шары обратились вдруг в золотистые капли и понеслись к земле, подвывая и визжа, и пробили асфальт, и расплескались золотыми озерами. Поднялась золотая волна – и смахнула с пригорка старую церковь с березками, проросшими сквозь дырявые купола…