Время Чёрной Луны - Корепанов Алексей Яковлевич - Страница 19

Я потерял счет времени, сидя в темноте, подняв колени и положив на них подбородок. Сю со мной больше не общался – вероятно, погрузился в свои мысли или обиделся, или просто сосредоточил внимание на дороге, уже, наверное, петляющей в горах. Я тоже его не тревожил, отдавшись неспешным размышлениям.

Из памяти внезапно непонятно почему выплыла то ли уместная, то ли не очень уместная очередная цитата, на этот раз из мудрой книги для детей. В далекие времена мне казалось, что чужие мысли помогают жить, а возможно, так оно и было; однако жить с чужими мыслями не более комфортно, чем носить одежду с чужого плеча: вроде бы и удобно, вроде бы и не жмет нигде, но – чужое. А надо бы иметь и свое…

«Ты сам виноват, Иа. Ты же никогда ни к кому из нас не приходишь. Сидишь как сыч в своем углу и ждешь, чтобы все остальные пришли к тебе. А почему тебе самому к нам не зайти?»

Я, наверное, все-таки не сидел как сыч. А вот о том, чтобы зайти, как-то и не думал.

И вот ведь что интересно: они не только общались со мной теперь, они даже выручали меня, и они же направили меня на очень рискованное дело. «В крайнем случае, уничтожим Плоды Смерти вместе с городом», – сказала бесстрашная Донге, камикадзе Донге. И я так никогда и не узнаю, что же скрывается за плавно-извилисто-певучим словом «Иллолли»?.. Смерть-то ведь будет настоящая, не такая, как в спектакле или кино.

Впрочем, ну и что из того? Не живем ли мы постоянно с мыслями о грядущей смерти, не пронизывает ли мир каждого из нас постоянное сознание ее неизбежности? Человек присутствует на свете для того, чтобы умереть. Человек одинок. Человек обращен в прошлое. Еще одна Триада, в противовес той, другой, такая же всеобъемлющая и данная от века: Ужас смерти – Одиночество – Память.

Цитаты были уже готовы прорвать плотину и хлынуть бесконечным потоком, но я, собрав все силы, успел все-таки удержать их. Тем не менее, кое-что ухитрилось просочиться, и я рассматривал теперь эти быстро высыхающие лужицы неуничтожимой Триады.

«Нам надлежит познать, что все, что возникает, должно быть готово к страданиям и гибели». Ницше. «Всевластна смерть. Она на страже и в счастья час. В миг высшей жизни она в нас страждет, ждет нас и жаждет – и плачет в нас». Рильке. «Приходят ниоткуда, уходят в никуда, Но днем и ночью надо им двигаться всегда. Кто б ни пришел

– остаться здесь не сумел никто. Так что же стало с чем-то? Ничто, одно Ничто…» Лал-дэд, Лалла.

«Бог – это одиночество людей». Сартр. «И одиночество над нами как дождь: встает над морем вечерами и простирается там, за холмами, до неба, им чреватого всегда. И с неба падает на города…» Вновь Рильке.

Стоп! Я поспешно отвернулся от этих лужиц, потому что ничем хорошим это бы не кончилось.

Думать о Триаде было страшно, поэтому многие старались хоть как-то укрыться от нее, спрятаться хоть на мгновение, попытаться забыть, заняться чем угодно – но вездесущая Триада никого и никогда не отпускала от себя. Мы постоянно возвращаемся в прошлое, мы видим там себя – в детстве, в юности, мы купаемся в своем прошлом, мы переживаем его и страдаем от невозможности воскресить его, вновь стать ребенком, перед которым простирается необъятное пока еще поле жизни. И чем старше становимся мы, тем чаще уходим в прошлое, потому что все острее чувствуем собственное Одиночество и Ужас неотвратимой смерти. Уходим в прошлое – чтобы хоть на время приглушить страх перед неизбежным роковым будущим.

«Люди всегда от тебя ускользают, и ты от них ускользаешь тоже». Прорвалось-таки. Кажется, Камю.

Ни в чем я здесь не был оригинален, все это было сказано до меня

– но, значит, подтверждало, что я знаю истину. Все живут в тени Триады, все носят ее в себе, только мало кто говорит об этом вслух. Мы видим человека внешнего, но в каждом из нас сидит человек внутренний, переполненный этой неизбежной и неизбывной Триадой. И чем ближе грань – тем сильнее страдает внутренний человек, обреченный на постоянное сознание неотвратимости смерти и на пожизненное одиночество.

Мы проносим свое одиночество от рождения до смерти, каждый из нас абсолютно, отчаянно одинок среди людей, и никакие наши попытки и потуги не могут устранить это одиночество, давая лишь краткую иллюзию. Нам не дано хоть как-то влиять на Триаду, нам не дано изменить ее. И что такое, в конечном счете, творчество? Всего лишь стремление выплеснуть, преодолеть извечное одиночество.

Ужас смерти. Одиночество. Память.

Все остальное – просто попытки приукрасить Триаду, сделать ее хоть чуточку более привлекательной.

Большинство из нас старается не думать о подобных вещах. Я тоже старался не думать, но с каждым прожитым днем эта проклятая Триада все сильнее сдавливала мне горло, все чаще являлась по ночам, не давая уснуть, черной тенью ложилась на все существующее, и не было от нее никакого убежища… И только придуманные миры отвлекали от мыслей о ней; отвлекали – но не могли навсегда поглотить ее.

Ужас смерти. Одиночество. Память.

«Напрасно ты так, – вмешался наконец Сю. – Не надо пытаться вытеснить Триаду из сознания – она невытеснима. Надо принять ее, потому что все вы – люди, и Триада неотъемлемая ваша часть. Ваш удел – прожить жизнь под знаком Триады. А ваш бунт, ваши душевные страдания – просто от недостаточного понимания».

«А оно придет?»

«Придет, – заверил Сю. – Когда ты поймешь, и окончательно сольешься с Триадой, все предстанет в совершенно ином свете».

«И когда же это случится?»

«Это случится, когда случится. Здесь нет трагедии – есть необходимость. Ведь все заложено изначально, и все происходит так, как происходит, иначе происходило бы по-другому, и были бы какие-то другие определения, но все равно были бы. Ты возвращаешься в прошлое, потому что должен туда возвращаться. Ты одинок, потому что должен быть одиноким. Ужас смерти пронизывает тебя – так и должно быть. Иначе было бы нечто другое – но было бы…»

Сю продолжал и продолжал втолковывать мне одно и то же – у него явно сложилось не очень лестное для меня представление о моей понятливости – и я незаметно уснул, и приснились мне какие-то неопределенные тени, за которыми брезжило что-то тоже очень неопределенное…