Слабости сильной женщины - Берсенева Анна - Страница 94

– И что же ты подумала? – засмеялся он. – Что, интересно, ты подумала, проснувшись в постели с незнакомым мужчиной?

– Я ничего не успела подумать. Мужчина тут же открыл глаза и сказал, что я скрипка на его плече. Митя! – вспомнила она. – А что это за стихи – ведь это стихи, правда?

– Правда. Но я не люблю, когда стихи удачно приходятся.

– Митенька, да о чем ты? Удачно, неудачно… Какая разница – я тебя люблю… Скажи, что там дальше?

– Дальше там: она как скрипка на моем плече. Что знает скрипка о высоком пенье? Что я о ней? Что пламя о свече? И сам господь, – что знает о творенье? Ведь высший дар себя не узнает. А красота превыше дарований – она себя являет без стараний и одарять собой не устает. И, отрешась от распрей и забот, мы слушаем в минуту просветленья то долгое и медленное пенье и узнаем в нем высшее значенье. Которое себя не узнает.

– Ты знаешь, я так боялась тогда… – сказала Лера, помолчав, словно прислушиваясь к затихающим звукам.

– Меня? – спросил он.

– Не знаю… Просто – я боялась, ты правильно тогда понял, что со мной сделала жизнь, и я тебе правда благодарна. Хотя мы оба начитались Тургенева и не любим этого слова. А ведь все оказалось неправдой – то, что он написал про благодарность!

– Ну, не обижай старика, – заступился за Тургенева Митя.

– Неправдой, неправдой, – не уступала Лера. – То есть, может быть, из благодарности и правда не рождается любовь, но ведь благодарность может быть совсем ни при чем, да?

– Да. Но чего же ты боялась все-таки в то утро?

– Нет, не в то утро – потом, когда ты уехал… Я думала: зачем я тебе нужна? Я не хочу об этом говорить, Митя, но ведь это так: всем мужчинам я была нужна для чего-то, и я уже не верила, что это может быть иначе. Как нянька, которая смотрит в рот, по сравнению с которой можно чувствовать свою значительность. Или как партнерша, которая вовремя ноги расставляет – помогает хозяину самоутверждаться. – Лера вздрогнула, произнеся это, вспомнив это. – И я думала: а тебе я зачем, ты-то чего от меня хочешь? Ты же музыкант – может быть, у тебя какие-нибудь творческие проблемы… Может, ты хочешь, чтобы я тебе ноты перелистывала!

Тут Митя так засмеялся, что Лера обиженно замолчала.

– Господи, музыкальная ты моя подружка! – произнес он наконец, утирая выступившие от смеха слезы. – Ноты перелистывала! Во-первых, для того чтобы перелистывать ноты, надо их знать. Во-вторых, где ты видела, чтобы дирижеру кто-нибудь ноты перелистывал? Я сам это делаю.

– Ну, когда не дирижируешь, когда на скрипке играешь. И я ведь это вообще говорю – как образ.

– А вообще… – Лицо у него стало серьезным. – Вообще – мне правда ничего от тебя не надо. Мне не надо, чтобы ты была такая или другая – мне надо, чтобы ты была. И когда ты… чуть не исчезла, я вообще был уже согласен, чтобы ты не со мной была – только бы была… Но это ты теперь забудь, – тут же добавил он. – Теперь я хочу, чтобы ты была со мной, а не с какими-то посторонними мужчинами, которым нужна нянька или партнерша. Я теперь даже на гастроли не уеду от тебя – до-олго буду тебе надоедать, миленькая, у меня много теперь дел в Москве… Ты-то не слышала, а я прекрасно слышал, как распустился без меня оркестр, а это слишком хороший оркестр, и я слишком много сил на него положил, чтобы можно было такое позволить.

Он говорил и проводил пальцами по Лериным плечам, по груди, и сильные, неуловимые токи от его пальцев пронизывали ее.

Лера молчала, прислушивалась к Митиному голосу, положив голову на его плечо, чувствуя все его тело и всю его душу.

Ночь ли длилась, утро ли вставало за окном – они не видели ничего, они забыли о том, что мир вообще существует.

– Ну и не уезжай, – сказала она наконец. – Куда нам ехать друг от друга?