Слабости сильной женщины - Берсенева Анна - Страница 93

Вино было красное, терпкое, Митя разлил его по бокалам и сел в кресло у стены, не выпуская Лериной руки.

– Посиди со мной, – сказал он, и она села к нему на колени, обняв его за шею и бокал свой поставив на его голое плечо. – Знаешь, как я тебя люблю?

– Как? – тут же спросила она. – Знать не знаю, хочу услышать!

– Вот как: вся ты во мне звучишь, я тебя каждую минуту слышу, и глаза твои слышу золотые, и походку твою слышу удивительную… Вот, например, я репетирую: сутками могу не есть, не спать, забыть обо всем, кроме музыки, не знать, какая погода, – но ты во мне звучишь, и я тебя слышу всегда…

– Как звуки? – догадалась она. – Помнишь, ты мне говорил, что звуки все время слышишь?

– Да. Но я тебя не только слышу, а хочу чувствовать все время, прикасаться к тебе хочу, и вообще тебя хочу так, что в горле у меня пересыхает. Погоди, я вина должен выпить, а то говорить не смогу, – заявил он в подтверждение своих слов. – Вот, теперь легче. Дай еще тебя потрогаю – совсем будет отлично.

Лера засмеялась и, подхватив свой бокал, скользнула вниз с его колен.

– Ты куда? – Митя сжал ее плечо.

– Никуда, миленький. Здесь посижу, буду снизу вверх на тебя смотреть!

– Не надо снизу вверх…

Митя попробовал поднять ее, но она покачала головой, прижавшись щекой к его колену.

– Нет-нет – мне ты нравишься отсюда, почему же не надо?.. Я тебе, может, заглядываю под ресницы – что у тебя там за тайна? Смотри, вино мое не разлей.

Она отхлебнула из своего бокала и поставила его возле Митиной ступни. Лицо ее вдруг стало серьезным.

– Митенька, – сказала она, поднимая на него глаза. – Что же это, а? И как же это – почему не было раньше, почему появилось вдруг? Ведь я тебя сто лет знала, смотрела на тебя, мы с тобой на лавочке сидели, говорили с тобой до утра, песни ты мне пел – и не было… Почему, объясни ты мне, а?

– Все тебе объясни. – Митя погладил ее по голове и, наклонившись, поцеловал в нос. – Думаешь, я понимаю, почему? Думаешь, это вообще можно объяснить? Я видел только, что в тебе этого нет – и ничего нельзя было поделать.

– Ты никогда ни словом не обмолвился… – тихо сказала Лера. – Ни словом, ни жестом, ни взглядом… Почему, Митя?

Он молчал, и она повторила:

– Почему, скажи мне!..

– А что значили бы слова, и жесты, и все что угодно? – сказал он наконец. – Ты меня не любила – и какие тут слова, зачем?

– Но ведь это тяжело, Митя… Как можно все держать в себе, от этого ведь с ума можно сойти…

– Я привык. – Он провел рукой по ее волосам и улыбнулся. – Для меня в музыке всегда было так – невозможно выплескивать мимоходом, внутри оно сильнее. И я же говорил: ты вся – как музыка, вся во мне… Но это и правда было тяжело – как же тяжело, Лера, если бы ты знала! – Он быстро встал, прошелся по комнате. Лера сидела на полу у его кресла и смотрела, как сияет все его тело в золотом полумраке, как блестят глаза. – Если бы ты знала! – повторил он, поворачиваясь к ней. – Тогда, когда ты поехала к тому подонку, и из-за чего – из-за денег! О господи!.. Вот от этого я и правда чуть с ума не сошел, вот тогда я себя убить был готов…

– Но почему же себя, Митя, почему же себя?

– Потому что я думал, что должен был как-то по-другому… Что ты должна была знать: ты можешь мне хотя бы сказать… А ты не сказала, и я сам был в этом виноват. Я должен был на все наплевать – любишь ты меня, не любишь – и должен был тебе сказать: я тебя люблю, я все для тебя сделаю, не таись от меня…

Митя говорил сбивчиво, и в глазах его застыло такое страдание, что сердце у Леры сжалось.

– Иди ко мне, – сказала она так тихо, что сама едва расслышала свой голос. – Иди ко мне, мой родной…

Митя присел перед нею на корточки – как всегда делал, когда она была маленькая, – и Лера, приподнявшись, прижалась лбом к его плечу.

– Прости меня, – прошептала она сквозь слезы. – Прости меня, мне самой страшно вспомнить…

– А ты не вспоминай, – тут же сказал он, обнимая ее. – Есть о чем вспоминать – вот я тоже болван! Ну-ка перестань сейчас же плакать! Я теперь эгоист, мне тебя надоело утешать – я хочу, чтоб ты меня любила.

– Ах так! – Она рассмеялась, и слезы блеснули в ее глазах, исчезая. – Тогда сядь обратно, выпьем за твой эгоизм, без которого я жить не могу, и сейчас же рассказывай мне дальше: как ты меня любишь?

Митя снова сел в кресло, и Лера, сидя на полу у его ног, снова оказалась между его колен.

– Не веришь, что я эгоист? Ну так я тебя до утра заставлю слушать про любовь, и так непонятно буду говорить – взвоешь! И вином не дам запить, не тяни руку! – Он отодвинул ногой бокал и сжал коленями ее плечи. – Значит – про твою походку. Походка у тебя вот какая: когда музыка хочет стать движением – получается твоя походка. Невозможно сказать, как ты идешь, какое движение ты делаешь сначала, какое потом – все происходит одновременно, одна мелодия. Что, непонятно?

– Понятно, – покачала головой Лера.

– Ох, не верти головой, ты где меня волосами щекочешь? Это может плохо для тебя кончиться! Может случиться, что я не успею договорить про твою походку…

– Давай, – тут же согласилась Лера. – Ты же хотел, чтоб я тебя любила? Ну, я и согласна. И хочу тебя любить сию секунду, прямо здесь, на холодном полу…

Уже через минуту ей показалось, что паркет стал горячим под ними. Митя целовал ее, глаза его были полузакрыты, и она чувствовала на своих плечах его поцелуи, а все его тело – уже в себе. И обнимала его всем своим телом, чувствуя, что он стремится в нее – все глубже, как будто возможно было им слиться больше, как будто можно было утолить эту жажду, которая сжигала их обоих.

Лера подчинялась каждому изгибу Митиного тела и тут же сама выдумывала для него новые движения – радуясь оттого, что ее выдумки становятся наслаждением для него.

Вот она вдруг ускользнула из-под него, перевернулась на живот – и он лежал теперь на ней, всем телом лаская ее спину, и она чувствовала, что ему нравится повторять ее спину своим телом… Потом он положил ладони на ее бедра, приподнял – он хотел быть в ней снова, весь он дрожал в страстном нетерпении.

– Ты меня пусти, милая, в себя пусти, – произнес он, и Лера едва узнала его голос, ставший глухим и прерывистым. – Потом – еще, потом я тебя ласкать буду… А сейчас – пусти!.. Вот так, моя единственная, – ох, как… – прошептал он, чувствуя, как она раздвигает ноги.

Лера перевела дыхание чуть раньше и замерла, прислушиваясь, как затихают у нее внутри его содрогания; потом подняла голову от его груди. Митины глаза все еще были полузакрыты, губы еще вздрагивали после страстных слов и поцелуев, и она не могла насмотреться на него – на чудо его лица, на любимые, единственные тени под прямыми ресницами…

– Вино разлил… – сказала Лера, целуя его в полуоткрытые, пересохшие губы. – Ох, Митька, что я теперь буду пить?

– Я с тобой поделюсь. – Он осторожно приподнял ее над собою. – Давай-ка в кресло сядем, у тебя кожа стала холодная, как у лягушки.

Перед тем как сесть в кресло, Митя снял с него накидку и завернул в нее Леру.

– Ну вот, а говорил, смотреть на меня хочешь…

– Ничего, я гладить буду, – сказал он, кладя руку ей на грудь.

Лера положила голову ему на плечо, и они молчали, прислушиваясь к дыханию друг друга.

– А когда ты понял, Митя? – вдруг спросила она. – Ну, когда ты понял… Что оно во мне появилось?

– Когда появилось, тогда и понял, – ответил он. – Когда ты прикоснулась к моей щеке – помнишь, утром, в Венеции?

– Но у тебя даже глаза тогда были закрыты! – удивилась Лера.

– Ну и что? При чем здесь глаза…

– Почему же ты уехал? – тихо спросила она. – Ты не поверил мне, Митенька?

– Я боялся поверить. – Митя прижался губами к ее виску. – Прости меня – я правда боялся… Я уже смирился с тем, что этого не может быть, и я так боялся, что мне все только кажется…

– А это ведь и правда тогда появилось… Правда, Митя! Я тоже только потом поняла, когда же оно на самом деле пришло… А у тебя было такое лицо в то утро – ты знаешь, мне показалось, будто я тебя впервые вижу.