Отражение в мутной воде - Арсеньева Елена - Страница 56

– Давай укроемся, а?

– Давай, – пробормотала Тина. – Только ты не двигайся.

– Привет! А как же укрываться?

– Ты укроешь меня, – шепнула вкрадчиво. – А если хочешь, я тебя.

– Хочу. Давай! – Он резко перевернулся на спину, увлекая ее за собой.

Тина, задыхаясь, взглянула в его запрокинутое лицо и еще успела подумать, что кондиционер, наверное, кто-то сразу выключил…

– Неужели снова мерзнешь? – раздался его голос, и Тина открыла глаза, удивившись сумраку, воцарившемуся вокруг.

– Нет, а что?

– Ты дрожишь.

– Это я смеюсь. А может, и плачу, сама не знаю.

– Почему?!

– От счастья.

Он промолчал, лишь крепче прижал ее к себе. Потом сказал:

– Да. Понимаю. У меня даже в глазах потемнело.

– У меня тоже, – сообщила Тина. – Наверное, уже вечер.

Георгий, извернувшись, поднес к глазам ее запястье, взглянул на часы – единственную оставшуюся на ней «одежду»:

– Действительно – вечер. Уже десять. Герои, спасители Отечества… хороши же мы с тобой! Пожалуй, сегодня никакого переезда не будет. Ты как на это смотришь? Или все-таки начнем собираться?

– Нет, нет, нет! – Тина энергично заелозила головой по ковру. Было страшно подумать, что сейчас придется вставать, идти под душ, одеваться – тем более собирать вещи, вызывать машину и куда-то ехать, на какую-то виллу! Приятель Георгия, как выяснилось, служивший в консульстве, а потому человек информированный и с большими возможностями, указал место, где именно остановится Голуб на время своего визита в Сен-Дени. Кроме того, он вручил Георгию ключи от виллы, находящейся в километре от резиденции приамурского губернатора. Срок найма начинался с сегодняшнего дня, и Георгий планировал переночевать уже там, на побережье, но отнюдь не на этом серовато-голубом ковре…

Нет, какая уж там вилла, если у них не было времени даже до кровати дойти! Сначала-то Георгий сидел в кресле, держа Тину на коленях, и пытался понять, почему она вдруг появилась в ресторане «Пассажа» в таком странном виде. И еще он пытался убедить ее: пережитый страх, опасности, угроза смерти, висевшая над ней в течение нескольких месяцев, сыграли с ней плохую шутку. Пикантная брюнеточка, подсевшая к нему в баре, где он только что расстался со своим информатором, была обычной проституткой, предложившей ему, Георгию, свои услуги. Он отказался, но девушка так огорчилась, что в утешение пришлось заказать ей выпивку. Тогда девушка – кстати, ее имя Дениз, а вовсе никакая не Зоя, и вообще она француженка! – начала рассказывать о своей жизни, разоткровенничалась: мол, каждый раз, подходя к красивому молодому мужчине, надеется, что он влюбится в нее, возможно, женится… Георгий ничем не мог ей помочь, но прервать – казалось неловким, и он сидел, машинально кивая и не зная, как выпутаться из глупейшей роли наперсника. И вдруг, обернувшись на шум, он увидел Тину… Кстати, не она ли, случайно, была той загадочной особой в очках и шляпке с белыми цветами, учинившей такой переполох в самом центре благостного Сен-Дени?

А Тина все плакала и плакала, не в силах остановиться – плакала от облегчения, и от собственной глупости, и от ревности к этой черноглазой Дениз, на которую Георгий бросал такие выразительные взгляды… А когда она призналась себе, что все дело, оказывается, в элементарной ревности и именно эта ревность собрала возле «Пассаж «Плезир» все полицейские силы Сен-Дени, – тут уж ей стало совсем худо. И надоели эти «братские» объятия и «отеческие» поцелуи Георгия – поцелуи в лоб! Она сама, первая припала к его губам – но уж тут инициатива перешла к нему. Да, еще промелькнуло: ведь он, похоже, только этого и ждал! А потом все оковы сдержанности были разбиты – словно одежда, стеснявшая движения. Не было предварительных ласк – их тела столкнулись, точно два метеорита… и лишь осколки прежних Георгия и Тины разлетелись в темное никуда. Она стала другой, и он стал другим. А поскольку это ощущение оказалось совершенно новым, только что возникшим, оно требовало постоянного подтверждения. Вот этим и следовало заняться ночью, а не каким-то там переездом на какую-то виллу!

В общем, они и занялись этим самым «подтверждением».

Георгий дышал глубоко и ровно. Он спал. Его дыхание щекотало Тинин затылок, зато согрелась спина, прижатая к его груди. Тина подтянула колени к подбородку и едва не замурлыкала – до того было тепло и уютно. Счастье?.. Да, счастье! Но надолго ли?

Господи, ну что у нее за несуразный характер такой, что она не способна просто раствориться в сиюминутном блаженстве и беспрестанно ждет какой-то каверзы от неумолимого рока?

Тина вздрогнула. Почему-то при этом слове из памяти выплыло изможденное мужское лицо. Яркие бирюзовые глаза без признаков жизни. Бледные сухие губы крепко сжаты. «Русский герой» – золотится надпись на черных ленточках бескозырки…

О господи, да ведь это «юный нахимовец» из Лувра, которому ажан сказал: «Рок, тэ туа!» Наверное, это его прозвище. Тина нахмурилась. Странно. Прежде она ни разу не встречала этого человека, совершенно точно не встречала. Но вдруг поняла, что знает: его фамилия Рокотов. Вот откуда такое прозвище. А зовут Геннадий. Имя, конечно, для иностранцев непроизносимое, тем более для тех отвратительных типов, которые вились вокруг Рока. У них у всех такие же мертвые, неподвижные глаза. А у некоторых глаза вовсе закрыты, и не понять, живы эти люди или мертвы. Все они вповалку лежат на матрасах, на циновках, грязных, почерневших… Вокруг – полутьма. Под потолком светится единственная лампочка, да и та горит вполнакала. Уродливые тени мечутся по стенам, по потолку, когда кто-то из этих людей начинает шевелиться.

Это Рок. Геннадий Рокотов. Он шарит по полу в поисках шприца. Как трясутся его руки! Но при этом хватает сил перетянуть руку повыше локтя жгутом и ввести иглу во вздувшуюся вену. Движение точное, безошибочное. Еще бы – длительная практика! Ведь на руке живого места нет – сплошной синяк.

С блаженным выражением на лице Рок откинулся на свою подстилку. Веки прикрылись, губы крепко сжались. Он видит сон… Но откуда Тина знает, что этот сон – и счастье, и кошмар одновременно? Счастье – потому, что в этом сне Рок совсем другой: молоденький, не старше двадцати, волосы лежат пышной русой волной, на обветренном лице – румянец… Но весь он, с головы до ног, припорошен мелкой каменной крошкой. Пули ударяют в камень, выбивая каменное крошево. Все десять человек, которые еще стреляют, посерели от пыли. И те, кто недвижим, тоже укрыты этим серым саваном. Серая мгла витает в воздухе: саван готов и для остальных. Вот откуда смертная тоска: Рок знает, что не выйдет из этого ущелья. Никто из них, еще живых, не уйдет отсюда. Это место называется Ущелье тысячи воинов. С незапамятных времен бились здесь за перевал. Ведь кто владеет перевалом, тот владеет и этими горами. Сколько людей полегло здесь! Не из костей ли, припорошенных каменной пылью, сложены отроги скал? Не потому ли так напоминают они фигуры всадников на боевых конях? И вовсе не причуды ветра сделали их такими, а вековая память?

Спящий Рок задергался, будто тело его прошила пулеметная очередь, и слезы просочились из-под морщинистых век.

Ему слышится гул канонады, а на самом деле это чьи-то тяжелые шаги наверху. Там кабачок и зал для игры в кегли, а в подвале… Лампочка раскачивается на шнуре, пляшет, бросая неровные отсветы, и лица полуспящих-полумертвых людей кажутся еще более уродливыми.

«Зачем я остался жив? – думает Рок. – Зачем мы все живы? Грязь, смрад… Кто заплачет, кто вообще вспомнит об этих людях, если однажды смерть выметет нас отсюда, как выметают струей огнемета чумных крыс?»

– …Наркоманы, проститутки, носители СПИДа, гомики, насильники – я вымету их, как выметают струей огнемета чумных крыс! – раздается чей-то голос.

И Тина видит высокого, крепкого человека с тяжелыми чертами и уверенным взглядом. В глазах рябит от микрофонов, протянутых к его лицу. Где бы ни остановился он во время своей поездки, его тотчас окружает орава журналистов. Подстерегают на каждом углу, что ли? Или в охране российского губернатора, внезапно сделавшегося очень модной политической фигурой, есть некто, прилежно информирующий прессу?