Орикс и Коростель - Этвуд Маргарет - Страница 54

В этом был один плюс: теперь, когда мать мертва, может, КорпБезКорп наконец перестанет до него докапываться.

— Подъем, подъем, подъем, — говорит будильник. Розовый будильник в виде фаллоса, шуточный подарок одной любовницы. Раньше часы казались ему забавными, но в то утро он их возненавидел. Вот чем он был для нее, для них всех: механической игрушкой, шуткой, развлекалочкой. Никто не хочет быть асексуальным, но исключительно сексуальным объектом тоже никто не хочет быть, сказал однажды Коростель. Вы правы, сир, подумал Джимми. Еще одна неразрешимая загадка человечества.

— Который час? — спросил он. Часы склонили головку, потом розовый член опять встал.

— Уже полдень, уже полдень, уже…

— Заткнись, — сказал Джимми. Часы затихли. Запрограммированы реагировать на грубость.

Джимми подумывал встать, пойти на кухню, открыть пиво. Очень неплохая идея. Он лег спать черт-те когда. Одна его любовница — как раз та, что подарила ему часы, — вчера таки смогла пробиться через стену молчания, которой он себя окружил. Она пришла около десяти вечера, принесла какой-то еды — курицу и картошку, она знала, что он любит, — и бутылку скотча.

— Я за тебя волновалась, — сказала она. На самом деле ей требовался очередной сеанс быстрого краденого секса, и Джимми постарался, чтоб она получила что хочет. Но ему самому было до лампочки, и, видимо, это чувствовалось. А потом стандартные: В чем дело, Тебе со мной скучно, Мне правда важно, что с тобой происходит, и так далее и тому подобное.

— Уйди от мужа, — сказал Джимми, чтобы она умолкла. — Давай убежим в плебсвилли, будем жить в трейлере.

— Ну, я не думаю… ты ведь не всерьез?

— А что если?

— Ты мне не безразличен, но ведь и он мне не безразличен, и…

— Ниже пояса.

— Прости? — Очень изысканная женщина, она говорила Прости? вместо Что?

— Я сказал — ниже пояса. Я тебе небезразличен только ниже пояса. По буквам продиктовать?

— Не знаю, что на тебя нашло, ты в последнее время ужасно грубый.

— Что, уже не забавно, да?

— Да, не забавно.

— Тогда отвали.

Они поссорились, она расплакалась, отчего Джимми, как ни странно, полегчало. Потом они допили скотч. А потом снова занимались сексом, и на сей раз Джимми было хорошо, а вот его любовнице, кажется, не особо, потому что он был тороплив, груб и не выдал ей обычную порцию комплиментов. Великолепная задница и все в таком духе.

Зря он завелся. В конце концов, она хорошая женщина, у нее настоящая грудь и масса собственных проблем. Интересно, увидит ли он ее снова. Скорее всего, да, потому что, когда она уходила, в ее взгляде читалось Я смогу тебе помочь.

Джимми отлил и уже доставал пиво из холодильника, когда зажужжал интерком. А вот и она, стоило только вспомнить. Он снова разозлился. Подошел к спикерфону, включил его и сказал:

— Уходи.

— Это Коростель. Я внизу.

— Не верю, — ответил Джимми. Он включил трансляцию с видеокамеры в вестибюле. Так и есть — Коростель, показывает в камеру средний палец и ухмыляется.

— Впусти меня, что ли, — сказал Коростель. Джимми так и сделал, потому что в данный момент Коростель был единственным человеком, которого Джимми хотелось видеть.

Коростель почти не изменился. Все та же темная одежда. Даже не начал лысеть.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спросил Джимми. Когда первый восторг поутих, он смутился: сам не одет, в квартире по колено пыли, бычков, пустых стаканов и контейнеров из-под курицы, но Коростель, казалось, и не заметил.

— Приятно знать, что тебя рады видеть, — сказал Коростель.

— Извини. В последнее время дела наперекосяк, — ответил Джимми.

— Да, я видел. Твоя мать, да? Я тебе написал, но ты не ответил.

— Я даже почту не проверял, — сказал Джимми.

— Понимаю. На «Мозгоплавке» показали: подстрекательство к насилию, членство в организации, объявленной вне закона, препятствование распространению коммерческой продукции, предательство общественных интересов. Предательство — это, наверное, демонстрации. Может, камнями кидалась. Жалко, она была такая милая леди.

Джимми показалось, что слова милая и леди матери не подходят, но он не собирался спорить — по крайней мере, в такую рань.

— Хочешь пива? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответил Коростель. — Я просто приехал тебя проведать. Убедиться, что у тебя все в порядке.

— У меня все в порядке, — сказал Джимми. Коростель глянул пристально.

— А давай смотаемся в плебсвилль? — неожиданно сказал он. — Пройдемся по барам.

— Это такая шутка, что ли? — спросил Джимми.

— Нет, я серьезно. У меня есть пропуска. Мой стандартный и еще один для тебя.

Джимми понял, что Коростель, видимо, большая шишка. Вот это да. Но гораздо больше трогало, что Коростель беспокоится о нем, приехал сюда и его разыскал. Несмотря на то что в последнее время они почти не общались. Джимми виноват — Коростель ему по-прежнему друг.

Пять часов спустя они уже бродили по плебсвиллю к северу от Нового Нью-Йорка. Дорога заняла всего пару часов — скоростной поезд до ближайшего Компаунда, затем машина КорпБезКорпа с вооруженным водителем — видимо, оплаченная тем, кто был заинтересован в Коростеле и его благополучии. Машина привезла их в какое-то место, которое Коростель называл «центром событий», и высадила там. Но их прикроют, сказал Коростель. Их защитят. Никто не причинит им вреда.

Перед тем как вылезти из машины, Коростель воткнул Джимми в руку иголку — универсальная краткосрочная вакцина его собственного изобретения. Плебсвилли, сказал он, — одна гигантская чашка Петри: повсюду масса инфекционной плазмы и бактерий. Если ты рос в этих условиях, у тебя иммунитет — по крайней мере, до появления новой биоформы, но если ты из Компаунда и хочешь побывать в плебсвиллях, станешь главным блюдом для всякой рода заразы. Как будто у тебя на лбу большими буквами написано: «Съешь меня».

Еще Коростель достал им фильтры для носа, они не просто отфильтровывали микробов, они их различали. Коростель сказал, что в плебсвиллях воздух гораздо хуже. Ветер переносит всякую дрянь, плюс меньше воздухоочистных башен.

Джимми никогда раньше в плебсвиллях не бывал, только смотрел на них из-за стены. Он был счастлив оказаться там, хотя не был готов увидеть такую толпу народа — так близко друг к другу, все ходят, говорят, спешат куда-то. Без плевков на тротуаре он бы вполне обошелся. Богатые в роскошных машинах, бедные на солнцевеликах, шлюхи в светящемся спандексе, или в коротких шортах, или — те, что лучше сложены, с крепкими бедрами, — на скутерах. Все цвета кожи, все размеры. Но не все цены, сказал Коростель, это бедный район. Так что Джимми лучше глазеть, но не покупать. Это можно потом сделать.

Жители плебсвиллей совершенно не походили на умственно отсталых уродов, которыми их изображали жители Компаундов, — большинство, по крайней мере. Джимми вскоре расслабился и уже наслаждался. Здесь было на что посмотреть — столько всего продается, столько всего предлагается. Неоновые слоганы, плакаты, повсюду реклама. А еще настоящие бродяги, настоящие нищенки, как в старых мюзиклах на DVD; Джимми казалось, они вот-вот запоют, брыкаясь разбитыми ботинками. Настоящие музыканты на углу, настоящие банды настоящих уличных мальчишек. Асимметрия, дефекты: этим лицам далеко до правильности Компаундов. Даже гнилые зубы попадались. У Джимми отвисла челюсть.

— Следи за кошельком, — сказал Коростель. — Деньги тебе не понадобятся, но все равно.

— Почему не понадобятся?

— Я угощаю, — сказал Коростель.

— Нет, я так не могу.

— В следующий раз платишь ты.

— Тогда ладно, — сказал Джимми.

— Ну вот, пришли — это называется Улица Грез.

Здесь находились магазины со средним и высоким уровнем цен и обслуживания, везде висели тщательно продуманные объявления. День Голубых Генов? прочел Джимми. Попробуй Кус-и-Фикс! Стерильность гарантирована. Зачем вам такой короткий? Стань Голиафом! Дети мечты! Поправь свой крючок! Аист Лимитед. Агу-Агу? Дружок Большого Друга.