Собачий принц - Эллиот Кейт - Страница 32

Капюшон упал с головы Айвара, и он спешно накинул его обратно, виновато оглядываясь на жилой барак. Слуги, оставленного за ними присматривать, не было видно.

— Неприлично так глазеть! — продолжала она. В тишине двора они ясно могли слышать ее слова. Она немного помолчала, затем снова тихо заговорила: — Но то, что мы получили возможность беседовать, не могло произойти без соизволения Господня, не правда ли?

— О, конечно! — с жаром согласился Болдуин, несколько отодвинувшись от щели. — Вы станете монахиней?

Зигфрид издал приглушенный звук и немедленно принял молитвенную позу. Во двор выплыл слуга — толстый, приземистый мужчина, очень недовольный возложенной на него обязанностью следить за четырьмя строптивыми послушниками: ему, конечно, хотелось посмотреть на отъезд короля. Все четверо теперь склонились в покаянной молитве.

Из-за колоннады слуга не мог слышать слабый голос Таллии.

— Моя заветная мечта — стать монахиней. Я стала бы дьяконом, но они не выпустят меня из монастыря, разве только замуж за какого-нибудь жадного дворянина.

— Почему вы хотите стать дьяконом? Монастырь более подходящее место, чтобы учиться и размышлять.

— Но дьякон, живущий в миру, может нести истинное Слово Господне прозябающим во тьме. Если бы меня рукоположили в дьяконы, я бы проповедовала Святое Слово Искупителя так, как меня учил брат Агиус, восприявший милость Господню и мученический венец.

До них донеслись отдаленные раскаты грома. Айвар почувствовал приближение дождя. Над головой появились темные тучи.

— Искупитель — это кто? — спросил Эрменрих. На его добродушном лице выразилось замешательство.

— Но это ересь, — прошептал Зигфрид не двигаясь. Болдуин тоже не шевелился.

Замер и Айвар. Он хотел слышать ее снова. Ее спокойный голос завораживал. И она была юной женщиной.

— Потому что Благословенный Дайсан был рожден не смертными, но нашей Владычицей, которая есть Бог. Он один не запятнан тьмой. И он принял мученичество. По приказу лицемерной императрицы Тэйсании за его проповеди с него содрали кожу заживо, как делали тогда с уголовными преступниками и предателями Дарийской империи. Его сердце вырезали из тела, и там, где капала его кровь, расцветали розы.

Зигфрид сделал знак Круга: это была опасная ересь. Но он не ушел. Ни один из них не тронулся с места. Они замерли как зачарованные, не замечая раскатов грома и первых капель дождя.

— Но своим страданием, своей жертвой он искупил все наши грехи. В этом искуплении — источник нашего спасения. И хотя он умер, он восстал из мертвых. Это сделала Владычица, в Ее мудрости искупившая его, ибо Она есть Бог, а он единственный Ее сын.

Закончить Таллия не успела: налетел сильный порыв ветра, в затянутом тучами небе сверкнула молния, гром раздался прямо над их головами. Ливень загнал их под крышу колоннады. Они не знали, убежала ли Таллия; Айвару представилось, как она, стоя под проливным дождем на коленях, насквозь промокшая, продолжает свои еретические молитвы. Этот образ еще долго преследовал его по ночам.

НА КРЫЛЬЯХ БУРИ

От Кведлинхейма король со свитой отправился на юг. Лиат поскакала на северо-восток по мелколесью. Она несла послание герцогине Ротрудис, сестре короля. Девушка направилась по дороге Остервальдвег, ведущей сначала на север, затем поворачивающей к северо-востоку, к бассейну Везера, где сливаются Айлер и Урнес. Покрытая инеем дорога блестела в негреющих лучах солнца.

Ветер дул не переставая, было холодно, но порой даже к вечеру солнце еще ярко светило. Тогда Лиат отпускала лошадь пастись на обочину, а сама отогревалась в солнечных лучах. Иногда, если дорога была пуста, она открывала «Книгу Тайн» и вновь перечитывала слова, которые давно уже знала наизусть, или размышляла над краткими аретузскими примечаниями и толкованиями в самой древней и таинственной части книги. Увы, не имея ни времени для занятий, ни учителя, она успела забыть и те основы аретузского языка, которым ее научил Хью. Когда она забудет все окончательно, она, возможно, наконец-то избавится от него.

Иногда, приходя в отчаяние от собственного невежества, она закрывала глаза и представляла рядом с собой на дороге отца. О нем напоминало ласковое тепло солнечных лучей. Она никогда не могла вызвать его образ в пасмурную погоду. Может быть, его дух, пребывающий теперь в Покоях Света, мог наблюдать за ней, лишь когда облака не скрывали от его взора поверхность земли.«Ты думаешь, — как будто слышала она голос отца, — что души могут видеть? Может быть, зрением обладают лишь те, чей дух облачен в плоть?»

«Ты хочешь сбить меня с толку, Па, — ответила бы она. — Ангелы и дэймоны не имеют плоти. Их тела состоят из чистых элементов — огня и света, ветра и воздуха, но они видят лучше, чем люди. Им открыто прошлое и будущее. Они могут видеть души звезд».

«Некоторые считают, что они и есть души звезд». Так начался бы спор о свободной воле и судьбе и праве человека на выбор. Или они стали бы спорить о другом: казалось, не было ничего, чего бы не знал ее отец, накопивший за долгие годы учения и странствий огромные знания. И хотя в его «городе памяти» порядка было меньше, чем в ее собственном (Лиат, в отличие от отца, научилась технике запоминания уже в раннем возрасте), но размеры этого города поражали. Он стремился передать дочери свои знания, особенно все, что касалось математики и астрономии.

Внезапный порыв ветра рванул страницы раскрытой книги, лежавшей у нее на коленях. Ветер принес снег, хотя небо оставалось безоблачным. Пробудилась память.

Крылья, словно оседлавшие карниз.

Спящая и все чувствующая, скованная тишиной. Проснувшаяся, но не в состоянии шевельнуться, — следовательно, все же спящая. Тьма стесняет тело, давит, не дает вздохнуть.

Звон колоколов перекрывает вой ветра. Два глухих удара о дерево — вонзились стрелы.

«Бесполезны стрелы твои, они не помогут тебе, — бьют колокола. — Где она?»

«Там, где вам не найти», — отвечает Па.

«Лиат», — оглушительный звон повсюду и нигде.

С бешено бьющимся сердцем она застыла, не смея пошевелиться. Но нельзя терять бдительность. Девушка внимательно огляделась вокруг. Хлопья снега летели почти параллельно земле и тут же таяли под лучами солнца. Странное сияние возникло на повороте дороги. Оно походило на трепетание полупрозрачных крыльев, как будто сотканных из воздуха.

Что-то приближалось к ней по дороге.

От ужаса у нее перехватило дыхание. Бежать? Ни в коем случае. В голове звучал голос отца: «Безопасность в скрытности. Старайся оставаться незамеченной».

Она замерла.

— Лиатано…

И тогда она ясно услышала этот голос, который звучал как колокол. Она видела нечто, и оно не было земным созданием. Оно словно парило над дорогой, как будто боясь своей эфирной сущностью коснуться земли. Безликое нечто быстро приближалось с севера. И вот уже можно различить размытые очертания человеческого тела и огромные крылья.

Музыкальный голос настойчиво звал ее. Он требовало ответа. Он заставлял ответить.

Но Па защитил ее от магии. Она сидела, затаив дыхание. Сорвавшийся с дерева лист, кружась, упал на страницы раскрытой книги, за ним второй, как будто сама земля стремилась помочь ей спрятаться.

Существо проследовало мимо Лиат по направлению к югу и вскоре скрылось из виду. Одинокое белое перо, как будто сделанное из матового стекла, опустилось возле нее на землю. Лиат почувствовала у себя на груди жжение золотого пера, оставленного ей колдуном Аои.

Девушка не двигалась, не в силах преодолеть захлестнувший ее страх. Она сидела так тихо, что три полудикие свиньи с торчащими наружу клыками осмелились подойти поближе. Одна из свиней случайно коснулась рылом белого пера, которое тут же взорвалось снопом искр и, расточая вокруг себя клубы дыма, растаяло в воздухе. Животные с визгом бросились прочь.