Смертельные враги - Зевако Мишель - Страница 111

И она протянула ему руку, словно королева. А он, добрый верный слуга, схватил белую ручку, которая только что мучила его, и почтительно припал к ней губами.

Однако он зародил в ней надежду, и вся дрожа от нетерпения, она спросила:

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Но если кто и может его спасти, то это, по-моему, я... Я такой маленький, я могу пройти повсюду и ни в ком не вызвать подозрений. Я ничего не знаю, не спрашивай меня ни о чем... Подожди только до завтра. Сделай это ради меня.

Неожиданно она крепко обняла его и, прижав к груди, воскликнула, сама того не зная, как больно задевает кровоточащую рану в его сердце:

– Ах, мой Чико! Мой дорогой Чико! Если ты вернешь мне его живым, как я буду любить тебя!

Карлик осторожно высвободился из ее объятий.

Когда он целовал кончики ее пальцев, подол юбки или носки туфелек, она позволяла ему все это со снисходительностью божества, принимающего поклонение верующего. Когда Хуана была довольна, она трепала его по щеке или же тихонько тянула за ухо. Иногда она даже приникала губами к его лбу. И это было все. Никогда прежде она не обнимала его и не прижимала к сердцу!

Это объятие, предназначенное, как он безошибочно чувствовал, другому, причинило ему почти физическую боль.

– Я сделаю, что смогу, – сказал он просто. – Надейся. Ты обещаешь мне, что пойдешь отдохнуть?

– Я не смогу, – сказала она с болью в голосе. – Я как неживая.

– И все-таки надо жить... А иначе завтра, когда я приведу его к тебе, ты будешь усталой и покажешься ему уродливой.

И говоря это, несчастный улыбался!

У девушки хватило жестокости сказать карлику:

– Ты прав. Я пойду отдохну. Я не хочу выглядеть уродиной.

– А что ты будешь делать, когда он вернется? На что ты надеешься, Хуана?

Она вздрогнула и страшно побледнела.

И вправду, на что она надеялась?

Она не задавала себе этого вопроса. Малышка Хуана увидела французского сеньора – такого красивого, храброго, блестящего и к тому же доброго. Ее маленькое целомудренное сердечко учащенно забилось, и она вся отдалась новому неизведанному чувству, не понимая, какие опасности могут подстерегать ее в будущем.

Лишь услышав прямой и четкий вопрос Чико, девушка осознала – но не слишком ли поздно? – куда завело ее безрассудство. Она вся сжалась от горя и отчаяния. Конечно, не могло;быть и речи о браке между дочерью трактирщика вроде нее и этим французским сеньором, посланным с поручением от одного короля, и какого короля – властелина Франции! – другому королю! Было бы чистейшим безумием поверить в такое хоть на минуту.

Тогда на что же она могла надеяться?

Разве француз уделял ей много внимания? Это был настоящий сеньор, и у него, надо полагать, имелись очень серьезные и важные дела, которые ему следовало уладить. Разумеется, она не существовала для него, а если он и обратился к ней с несколькими словами заурядных любезностей, то лишь из чистой обходительности – он ведь не гордый и такой добрый. Но загораться какой-то надеждой – нет, это совершеннейшее сумасбродство! Хуана поняла, что ее любовь навсегда обречена быть смиренной и униженной... как любовь Чико к ней.

Ее отчаяние перед безмерностью своего горя раскрыло ей, наконец, какую боль должен был испытывать Чико – ведь по отношению к ней он находился в том же положении, в каком она была по отношению к Пардальяну; она поняла, насколько она, сама того не осознавая, была жестока с карликом. Сделав над собой невероятное усилие (у девушки было очень доброе сердце), она слабо улыбнулась и произнесла полушутливым тоном:

– Приведи его сюда – это единственное, о чем я прошу. Что же до всего остального, то я отлично знаю – мне надеяться не на что. Господин де Пардальян вернется к себе в страну, а я утешусь и понемногу позабуду его.

Попытавшись хоть частично загладить причиненное ею зло, Хуана захотела пойти еще дальше и t чисто женским лицедейством, а может быть, и искренне – настолько велика была в тот момент ее жалость к Чико – добавила:

– Но ведь у меня останется мой Чико, и я буду любить его... Никто не заслужил этого больше, чем ты.

Эта надежда, поданная ему девушкой, которая, возможно, и сама в это не верила, мгновенно наполнила душу Чико радостью; а Хуана, словно желая окончательно свести его с ума, наклонилась к нему, запечатлела на его губах целомудренный поцелуй и сказала, тихонько подталкивая к выходу:

– Ступай, Чико. Сделай, что сможешь. А я, дожидаясь тебя, постараюсь чуточку отдохнуть.