Смертельные враги - Зевако Мишель - Страница 110

– Ступай, я так хочу!

Чико услышал еще невнятные причитания, приглушенное шарканье стоптанных туфель, затем стук двери, захлопнутой в ярости, и... более ничего.

Наступила недолгая тишина – Хуана, очевидно, желала удостовериться, что дуэнья в самом деле ушла. Затем Чико различил стук маленьких каблучков по ступенькам лестницы из резного дуба. Карлик соскользнул с табуретки и стоя принялся ждать Хуану.

Девушка вошла в кухню. Не говоря ни слова, она упала в просторное деревянное кресло, которое старая Барбара позаботилась принести сюда специально для нее, и, облокотившись о стол, уронила голову на руки; она сидела так, не шевелясь, с остановившимся взглядом расширенных глаз, не проронив ни единой слезы.

Чико безмолвно уселся рядом с ней на чистые и сверкающие плитки кухонного пола и, словно опасаясь, как бы их холод не причинил ей вреда, осторожно взял ее маленькие ножки в свои ладони и бережно поставил их себе на колени.

То ли Хуана уже привыкла к подобным поступкам карлика, то ли была слишком озабочена, но она, казалось, не обратила ни малейшего внимания на эту нежную заботу, оказываемую ей. Она сидела по-прежнему бледная, неподвижная, уставившись в пространство; временами по ее телу пробегала дрожь.

А Чико, не произнося ни слова, печально смотрел на нее глазами доброго пса и, когда чувствовал, что она дрожит, легонько сжимал ее ступни, словно говоря ей:

– Я здесь! Я разделяю твое горе. Долго они сидели так молча: она – быть может, забыв о его присутствии, он – не зная, каким образом оторвать ее от горьких размышлений. Наконец он жалобно произнес:

– Ты страдаешь, маленькая хозяйка?

Она не ответила. Но очевидно, волны любви, исходившие от Чико, растопили ледяной панцирь, сковывавший ее бедное истерзанное сердце, потому что она уронила свою красивую головку на ладони и тихо заплакала, часто и судорожно всхлипывая, как то бывает с детьми, которым нанесли страшную обиду.

– Бедная Хуана! – произнес он опять, машинально сжимая ее детские ножки.

У маленького человечка хватило сил пожалеть ее – прежде всего ее! Ведь он отлично знал, что с ней и почему она так плачет. Бедная Хуана! Ее слезы падали прямо ему на сердце, словно капли расплавленного свинца. Он смутно ощущал, что вот-вот свершится непоправимое, что она заговорит и с неосознанной жестокостью признается ему в том, чего не вынесет его душа.

И вдруг Эль Чико решился на истинный подвиг самоотречения и сам бросился навстречу своей судьбе; мужественно – со слезами на глазах и с улыбкой на устах – он спросил:

– Так ты его любишь?

– Люблю? Кого?

Но он молчал. Он отлично знал, что ему нет необходимости называть имя. Хуана не могла не понять этого вопроса.

Она и в самом деле сразу же все поняла и вовсе не удивилась тому, что ему известно о ее чувстве.

Просто вопрос прозвучал неожиданно и застал девушку врасплох. А может быть, она попросту никогда не задавала его себе – вот так прямо, без всяких уверток. Во всяком случае, Хуана отняла руки от лица, и глядя на карлика глазами, полными слез, ответила с трогательным простодушием:

– Не знаю!

На мгновение в его сердце вспыхнул огонек надежды. Если она и сама этого не знает, быть может, не все еще потеряно. Быть может, ему удастся в конце концов излечить ее от увлечения чужеземцем, а потом и завоевать...

Однако огонек этот тут же погас. Девушка не смогла – или не захотела – сдерживаться и горестно сказала, не замечая, как эти слова ранят маленького человечка:

– Не знаю, люблю ли я его! Но вот людей, которые столь ожесточенно преследуют его и которые, чтобы победить его, такого мужественного и такого сильного, завлекли его, наверное, в какую-нибудь ловушку, где подло убили... этих людей я ненавижу! Я их ненавижу, это убийцы... проклятые убийцы... да, да, проклятые!

В ярости повторяя эти слова, она неистово топала каблучками, забывая, что бьет ими Чико, а может быть, попросту не заботясь о том – ведь карлик принадлежал ей, и, значит, она могла обращаться с ним грубо и даже жестоко.

Но малыш не шелохнулся. Он даже не почувствовал боли от ударов каблуков. Хуана могла бы избить его в кровь – сейчас он бы этого и не заметил. Смертельная бледность разлилась по его лицу. Одна мысль билась в его мозгу, и она-то и делала его равнодушным к физической боли:

«Она ненавидит и проклинает тех, кто заманил его в ловушку! Но ведь я как раз из их числа!.. Значит, она будет ненавидеть и проклинать и меня тоже? Если бы только она знала! Она бы бросила мне в лицо это слово: «Убийца!» Она прогнала бы меня с глаз долой... и все было бы кончено, мне бы оставалось только умереть. Умереть!..»

И тут Хуана тоже вспомнила о смерти. Она сказала, продолжая плакать:

– Я не знаю, люблю ли я его! Но мне кажется, если я его больше не увижу, я умру.

От одного вида ее слез, от ее слов о том, что она умрет, он тоже тихонько, по-детски, заплакал. И не сознавая, что делает, он принялся целовать милые маленькие ножки и, омывая их своими слезами, повторять, давясь судорожными рыданиями:

– Я не хочу, чтобы ты умирала! Не хочу! Внезапно в голову ему пришла одна мысль. Он поднялся с пола.

– Послушай, хозяйка, – сказал он нежно, – ступай сейчас к себе в комнату и ложись спать, ни о чем не беспокоясь. Я пойду отыщу его и завтра приведу к тебе.

Женщина, которая любит другого, всегда несправедлива и жестока к тому, кто любит ее и кем она пренебрегает. Хуана немедленно что-то заподозрила и решила добиться от Чико правды.

Она мгновенно вскочила, грубо схватила его за воротник и стала трясти несчастного, крича пронзительным голосом:

– Ты что-то знаешь! Ну, конечно – ведь это ты пришел за ним. Это ты уговаривал его пойти вместе с доном Сезаром. Что с ним сделали? Говори! Да говори же, презренный!

Он простонал, не пытаясь вырваться:

– Ты делаешь мне больно!

Девушке стало стыдно, и она отпустила его.

– Я ничего не знаю, Хуана, клянусь тебе! – произнес он очень тихо. – Если я и пришел за ним, то лишь из любви к тебе.

– Да, правда, – согласилась она, – откуда бы тебе что-то знать! Из любви ко мне ты не захотел бы помогать в его убийстве. Я, наверное, сошла с ума... Прости меня.