Сингапурская история: из «третьего мира» – в «первый» - Ли Куан Ю - Страница 134

Он искренне согласился со мной в том, что Европа имела бы куда больше веса на международной арене, если бы она смогла выступать единым фронтом. Это была его заветная мечта: Европа с 320 миллионами жителей и большими технологическими возможностями. Он верил, что английские и французские языки могли стать языками межгосударственного общения в Европе, причем французский мог бы играть такую же роль, как и английский. Миттеран полагал, что объединение должно было быть постепенным. Если бы вопрос стоял о выживании, то Европа, несомненно, полностью объединилась бы. С другой стороны, Европа всегда сопротивлялась бы тому, чтобы оказаться проглоченной американской цивилизацией. Он считал, что Европа будет бороться за сохранение своей европейской идентичности, ибо американизация, с ее ресторанами «быстрой еды» (fastfood) и поп-музыкой подрывала самые основы европейского образа жизни.

Он спросил меня о ситуации в Кампучии. По его мнению, процесс был на точке замерзания. Я не согласился с его мнением, потому что тогда у нас появились причины для оптимизма. Прогресс коммунизма в регионе достиг своего пика, когда Северный Вьетнам захватил Сайгон. С тех пор пустота коммунистических идеалов, агрессия Вьетнама в Кампучии и бедность, царившая во Вьетнаме, разрушили тот идеалистический образ, который коммунизм имел до того. Миттеран удивился, узнав, что уровень жизни во Вьетнаме был настолько низким, что люди были счастливы, получая продовольственные посылки от родственников из Америки и Франции.

Я сказал, что вьетнамцы совершили стратегическую ошибку, вступив в конфликт с Китаем. Продолжая оккупацию Кампучии, Вьетнам упускал возможности для экономического роста, в то время как другие страны АСЕАН вырывались вперед. Вьетнам уже отставал от стран АСЕАН на одно поколение, а к тому времени, как вьетнамцы решат, как избавиться от кампучийского бремени, они будут отставать уже на два поколения.

Я снова встретился с Миттераном во время официального визита в мае 1990 года. Он вышел на ступеньки Елисейского дворца, чтобы поприветствовать меня, – это было знаком уважения, как отметил наш посол. Миттеран снова выразил свое удивление по поводу неудач вьетнамцев, которых он считал «мужественными, находчивыми и образно мыслящими людьми». Я добавил, что вьетнамцы знали, что они – способные люди и видели, что тайцы, которые были менее трудолюбивы и хуже организованы, добились больших успехов, и, следовательно, причина неудач заключалась в их системе. Чтобы сменить систему, они нуждались в смене поколений людей, стоявших у власти. Он спросил меня, возможно ли было возникновение во Вьетнаме народного движения, которое могло бы привести к свержению существовавшей системы, как это случилось в странах Восточной Европы. Я так не считал, потому что во Вьетнаме существовала многовековая традиция власти императоров и сильных лидеров.

Миттеран вновь вернулся к краху советской империи и с удивительной прозорливостью предсказал возрождение «всякого рода националистических сил, которые долго подавлялись».

Весьма способным премьер-министром Франции был Эдуард Балладюр (Edouard Balladur), возглавлявший правительство сторонников Шарля де Голля, которое сосуществовало с президентом-социалистом Миттераном. Мы встречались несколько раз до того. Его дипломатический советник был послом в Сингапуре и моим личным другом, так что я знал, что Балладюр был очень способным человеком. Поэтому я удивился, когда познакомился с его несколько странными взглядами на торговлю. Находясь в своем кабинете, в присутствии стенографистов, он разъяснил мне свою теорию, состоявшую в том, что либерализация и переход к свободной торговле могли иметь существовать только между странами со схожей социально-экономической структурой, в противном случае различия между ними могли привести к искажениям и несправедливой конкуренции. Он привел в пример французскую текстильную промышленность, которая в течение 10–15 лет должна была прекратить свое существование из-за конкуренции с Китаем, Тайванем и Южной Кореей. Я не согласился с ним и доказывал, что протекционистская защита промышленности любой страны стала уже невозможной, она могла очень дорого обойтись государству. Компании стали глобальными, это было необратимым результатом развития технологии, особенно в области транспорта и связи. Фирмы получали сырье из одних стран, использовали трудовые ресурсы в других странах, строили заводы в третьих странах и продавали свою продукцию в четвертых.

Хотя он согласился с моими взглядами в целом, у него не было иного выбора, кроме как продолжать проводить протекционистскую политику из-за опасения потерять рабочие места. Такие опасения возникали всякий раз, когда компании перемещали свои предприятия за пределы Франции. Он согласился, что экономическая конкуренция должна быть честной и справедливой, добавив, что японские производители автомобилей играли не по правилам, обладая некоторыми преимуществами. Эти объяснения показались мне довольно эксцентричными и странными, ибо они исходили от человека, несомненно, обладавшего высокоразвитым интеллектом.

Подобные взгляды высказывал и Жак Ширак (Jacques Chirac), когда, в качестве мэра Парижа, он встретился со мной в Сингапуре в конце 1993 года. Находясь в Токио, он прочитал речь, произнесенную мною в октябре на форуме, устроенном газетой «Асахи» (Asahi Forum). Он нашел мое утверждение о европейском протекционизме абсурдным. По его мнению, Европа была самым открытым рынком в мире с самыми низкими тарифами. Настоящими протекционистами, по его мнению, были Япония и США. Поэтому он считал, что было нечестно обвинять Францию или Европейскую комиссию за блокирование Уругвайского раунда (Uruguay Round) переговоров из-за того, что европейцы не отказались от Общеевропейской сельскохозяйственной политики (Europe's Common Agricultural Policy). Я возразил ему, сказав, что, если не будет создано условий для свободной торговли, то миру следует готовиться к следующей войне. Китайцы создавали свою древнюю империю, ибо нуждались в установлении и поддержании порядка на обширной территории, населенной различными людьми, с тем, чтобы товары и услуги могли свободно передвигаться в пределах империи. Когда же весь мир оказался поделенным на различные империи, как это случилось перед Второй мировой войной, то причиной войны стала конкуренция за обладание большим количеством сырья, большим количеством рынков и большим богатством.

Затем мы обсудили проблемы французского сельского хозяйства и ход Уругвайского раунда переговоров в рамках Генерального соглашения по тарифам и торговле. Я слушал программу Би-би-си о тяжелом положении французских фермеров и сельских районов Франции в целом. Я считал, что это было частью общей технологической революции. Нельзя было вечно защищать французских фермеров, позволяя им сохранять неизменный образ жизни. Ширак парировал, что Франции было необходимо защищать свое сельское хозяйство, но он также подчеркнул, что разделяет мои взгляды на свободу торговли. Он добавил, что какого-либо иного пути, чтобы соблюсти интересы Франции в долгосрочной перспективе, кроме свободы торговли, не существовало, и потому Франция не являлась сторонником протекционизма.

Тогда, в качестве свидетельства специалиста, я привел высказывание бывшего директора ГАТТ Артура Данкеля (Arthur Dunkel) о том, что политика Франции являлась протекционистской. Тогдашний генеральный директор Питер Сазерлэнд (Peter Sutherland) разделял это мнение. Ширак сказал, что он не доверяет Сазерлэнду. Я парировал, упомянув, что президент ЕС Жак Делор (Jacques Delors), доверяет Сазерлэнду, на что Ширак быстро ответил, что он не доверяет и Делору!

Ширак сказал, что, раз мы не могли убедить друг друга, то было бы лучше, если бы мы согласились не соглашаться друг с другом. В конце концов, он так повлиял на позицию правительства Балладюра, что на Уругвайском раунде переговоров было заключено соглашение. Со времени нашей первой встречи в 1974 году Ширак и я стали друзьями, мы могли говорить друг с другом свободно и искренне, не обижаясь друг на друга.