Исс и Старая Земля - Вэнс Джек Холбрук - Страница 87

«Их можно считать почти дикими, настолько сильны их бродяжнические инстинкты, — утверждал справочник. — Ничто не может лишить их свободы, их положение уважают все остальные народности, и хотя многие считают их сумасшедшими, все уважают их обычаи и относятся к ним со спокойным презрением, несправедливо забывая о том, какие они проявляют чудеса артистической техники и виртуозности.

Несмотря на всю живость и многообразие демонстрируемых ими представлений, жизнь бродяг далека от романтической идиллии. После долгих путешествий они прибывают в пустынную местность, где их не ожидает ни сытный обед, ни спокойный отдых. Там начинаются новые упорные репетиции и разработки новых маршрутов. На самом деле люди они очень скромные и меланхоличность их зачастую отнюдь не напускная. Бродяги начинают участвовать в представлениях едва ли не раньше, чем ходить. Жизнь взрослых отравлена завистью, ревностью и постоянной необходимостью работать. Старость у них — всего лишь печальное угасание. Едва лишь старик или старуха утрачивают способность как-либо участвовать в представлениях, хотя бы просто играть на каком-нибудь инструменте, они тут же теряют весь свой почет и уважение, и дальше их какое-то время содержат лишь из милости. В творческий же период они настолько выкладываются в представлениях и на репетициях, добиваясь все более и более высокой техники исполнения своих трюков, что после работы долгое время находятся в настоящей прострации. Когда же такой бродяга окончательно выбывает из игры, то, отыграв прощальное представление, повозка ненадолго останавливается в полночь посреди какой-нибудь степи, и старика просто выбрасывают, оставляя ему лишь одну бутылку вина. Затем балаган отбывает, и старый буффон остается один на один с собой под мутным светом множества местных лун. Он садится на землю, может быть, смотрит таким же мутным взором на проплывающие мимо луны и запевает песню, которую каждый из них готовит для такого случая. Потом он выпивает все оставленное ему вино и ложиться, чтобы заснуть уже вечным сном, поскольку в вино подмешан мягко действующий джангрильский яд».

Глауен захлопнул книгу. Из нее он узнал даже больше, чем ему хотелось. Молодой человек откинулся в кресле, посмотрел на Фарисс и пожалел, что не заказал что-нибудь поесть сразу же, как только пришел в это кафе. Тут из другого угла кафе неожиданно поднялся высокий мускулистый молодой человек и направился к выходу. Сначала Глауен смотрел на идущего с ленивым любопытством, но и оно скоро пропало. Единственное, что запомнил сотрудник ИПКЦ, так это то, что молодой человек был одет в необычного покроя темно-зеленые брюки, балахон кобальтового цвета и маленькую шапочку без полей.

Фигура странного молодого человека скрылась за углом, и Глауен еще какое-то время все пытался вспомнить, где именно он мог видеть эту столь хорошо вылепленную голову с нелепой шапочкой на темных кудрях, девичье нежную кожу и классически правильные черты лица. Он никак не мог вспомнить ничего конкретного, однако смутное подозрение, что он уже видел однажды этого человека, не покидало Глауена.

Тут молодой Клаттук бросил взгляд на часы. Пришло время немного вздремнуть перед свиданием с Киблесом. Он встал и вернулся обратно в гостиницу «Новиал».

За стойкой оказался уже другой портье — пожилой человек с редкими седыми волосами и густой бородой. Глауен настойчиво попросил, чтобы его разбудили непременно в двадцать семь ноль ноль, поскольку ему предстоит очень важное дело. Портье лишь сухо кивнул и сделал какую-то пометку в своем журнале. Глауен прошел в номер, скинул одежду, бросился на кровать и быстро заснул.

Прошло некоторое время. Внезапно сон Глауена был прерван каким-то странным болезненным ощущением в бедре. Повернувшись к свету, молодой Клаттук обнаружил, что его кусает какое-то неизвестное ему черное насекомое. За окном вовсю сгущались сумерки. Часы показывали двадцать восемь часов. Глауен вскочил, раздраженно прихлопнул насекомое, затем быстро сполоснул лицо холодной водой, оделся и вышел. Портье, находившийся в холле, тут же вскочил на ноги и склонился в низком поклоне.

— А, господин Клаттук! Я только что собирался разбудить вас. Но я вижу, вы и сами уже проснулись.

— Не совсем так, — возмутился Глауен. — Меня разбудило какое-то черное насекомое; комната не вычищена. Некоторое время я буду отсутствовать и прошу вас за это время произвести тщательную дезинсекцию помещения.

Портье спокойно уселся на свое место.

— Санитар просто забыл обработать вашу комнату, когда убирал ее. Я доложу о вашей жалобе кому следует.

— Этого мало. Займитесь дезинсекцией немедленно.

— К несчастью, санитар сегодня выходной, — не сдавался портье. — Но обещаю вам, что завтра все непременно будет сделано.

— Знаете что. Когда я вернусь, я тщательно осмотрю всю комнату, и если найду хотя бы одну подобную тварь, то поймаю ее и принесу вам, чтобы вы тоже смогли насладиться ею в полное ваше удовольствие, — зло предупредил молодой человек.

— Вы говорите невежливо, господин Клаттук.

— А я не считаю, что ваши насекомые обошлись вежливо со мной. Так или иначе, я вас предупредил.

Глауен вышел из гостиницы. Фарисс ушел с неба и на Танджери упали сумерки, совершив чудесное превращение. Озеро, со стороны старого города подсвеченное каким-то таинственным мягким белым светом, казалось совершенно призрачным, да и весь город выглядел просто сказочным. По небу проплывало не менее десятка лун, отливавших всеми оттенками мягкого цвета: кремовым, сиреневым, белым, бледно-розовым и нежно-фиолетовым. К тому же все луны отражались в озере. Как известно, у Найона имелось и другое, более поэтическое название — он именовался «миром девятнадцати лун». У каждой луны здесь имелось свое название, и любой обитатель планеты знал эти названия не хуже, чем свое собственное имя.

Глауен свернул на аллею Криппет и был просто поражен тем, во что превратилась унылая при дневном свете улица. Каждый домовладелец вывесил перед своим домом огромную круглую люстру, в результате чего вся улица была буквально увешана разноцветными светящимися шарами и напоминала настоящий карнавал. Но Глауен уже понимал, что все это делалось не столько из эстетических, сколько из чисто практических соображений — ради элементарного удобства.

На улицах по-прежнему было много народу, хотя, конечно же, и не так много как днем. Теперь местных людей оказалось значительно меньше; основную массу гуляющих составляли туристы, слоняющиеся по улицам, то и дело останавливающиеся перед различными витринами и заходящие в многочисленные кафе. Глауен, прекрасно зная, что уже катастрофически опаздывает, мчался по улице как угорелый. Но неожиданно он остановился, заметив, что мимо него прошел молодой человек в синем балахоне. Перед глазами молодого Клаттука в мгновение ока промелькнуло закаменевшее словно маска лицо того самого «незнакомца». Инстинктивно Глауен попытался проследить за направлением следования молодого человека, однако балахон знакомого незнакомца очень быстро затерялся среди мелькания многочисленных огней. Молодой Клаттук вновь бросился бежать и уже через пару минут добрался до конторы Киблеса. Внутри магазинчика горел свет, и дверь оказалась незапертой, несмотря на то, что, согласно вывеске, магазинчик работал только до двадцати семи часов, и женщины внутри уже не было.

Глауен вошел внутрь, прикрыл за собой дверь и быстро оглядел комнату. Все здесь оставалось таким же, каким было и днем; лишь стояла еще более пронзительная тишина. Никаких признаков присутствия Киблеса вошедший не обнаружил.

Тогда Глауен направился прямо по коридору, ведущему в кабинет. Перед дверью он на мгновение остановился и прислушался. Стояла полная тишина.

— Господин Киблес, это я, Глауен Клаттук, — наконец не выдержал он.

Однако, казалось, после этих слов тишина стала еще пронзительней.

Глауен нахмурился. Потом он оглянулся и внимательно осмотрел лестницу и коридор.

— Господин Киблес, — снова позвал он, слегка повысив голос.