Обман - Вулф Джоан - Страница 115

Тогда брат моей матери одной рукой схватил меня, а другой с такой силой ударил по лицу, что перед глазами все поплыло, а затем я и вовсе перестала что-либо видеть: меня словно накрыло душное черное облако.

Я пришла в себя уже в экипаже. Голова раскалывалась от боли, в ушах стоял звон. Запястье тоже болело, и когда я попыталась потереть его другой рукой, мне это не удалось. Лишь спустя несколько секунд до меня дошло, что руки связаны.

Откинув голову на подушку сиденья, я стала вспоминать, что со мной произошло. То, что всплыло в памяти, меня совсем не порадовало. Единственным плюсом можно было считать лишь то, что теперь я была внутри экипажа одна.

Выглянув в окно, я увидела, что мы едем по извилистой проселочной дороге, проходящей по какой-то незнакомой мне сельской местности. Я прекрасно знала, что таких проселочных дорог в любой части Беркшира сотни. Тем не менее я определила, что дорога определенно ведет не в Чарлвуд-Корт. Когда я поняла это, сердце тревожно заныло. Адриан мог бы найти меня в Чарлвуд-Корт, но разыскать меня здесь, в этом совершенно незнакомом месте, было, по всей видимости, невозможно.

Через несколько минут экипаж въехал в сломанные ворота и медленно покатил по тропе, в которой была проложена довольно глубокая колея. Мы остановились около небольшого дома с соломенной крышей, явно нуждавшейся в ремонте. Я увидела огороженный свиной хлев, в котором не было ни одной свиньи, и огород, на котором абсолютно ничего не росло. У меня невольно екнуло сердце, когда я поняла, в какую глушь мы забрались, и я невольно снова подумала о том, что здесь Адриану меня ни за что не найти.

Дверь экипажа распахнулась, и я увидела перед собой человека, которого мой дядя назвал Каррузерсом.

— Вытряхивайся, — сказал он, и я заметила, что изменился даже акцент, с которым он говорил. Заглядывая в темное нутро экипажа, он невольно прищурил темные, близко посаженные глаза.

— Нет, — сказала я и прижалась спиной к подушкам.

— Если мне придется еще раз тебя вырубить, я это сделаю, — сказал мужчина совершенно бесстрастным голосом.

Представив, как я лишусь сознания и окажусь в полной власти стоящего передо мной мерзкого типа, я предпочла повиноваться. Подвинувшись к краю сиденья, я осторожно перебралась к двери. Каррузерс ссадил меня вниз, причем прикосновение его лап к моей талии заставило невольно содрогнуться.

— Сколько бы ни заплатил вам Чарлвуд, я готова заплатить вам вдвое больше, если вы меня отпустите, — сказала я, едва мои ноги коснулись земли.

Каррузерс, ничего не ответив, схватил меня повыше локтя с такой силой, что под кожей наверняка полопались мелкие сосуды, что со временем должно было проявиться в виде отвратительных кровоподтеков, и потащил меня к дому. Когда я время от времени спотыкалась, он лишь сильнее сдавливал мою руку своими грубыми пальцами.

Подойдя к дому, Каррузерс толчком распахнул дверь и втолкнул меня внутрь. В доме было темно. От толчка я потеряла равновесие, запуталась в собственной юбке и, не в состоянии устоять на ногах из-за того, что у меня были связаны руки, рухнула на колени. Мой мучитель наклонился надо мной и молча ждал, пока я снова поднимусь на ноги. Затем он открыл дверь, ведущую в комнату, которая, по-видимому, когда-то была гостиной, и кивком приказал мне войти туда.

Комната оказалась маленькой каморкой с низким потолком. В противоположной от меня стене было прорублено два окна. Посередине комнаты на затертом сероватого цвета ковре стоял тяжелый деревянный стул. Я с трудом перевела дыхание и снова обратилась к моему похитителю:

— Я говорю совершенно серьезно, Каррузерс. Я заплачу вдвое больше Чарлвуда.

На лице Каррузерса мелькнула тень усмешки, но тут же исчезла.

— Если бы я продавал моих клиентов, я очень быстро остался бы без работы, — сказал он.

— Мой муж даст вам столько денег, что вам до конца жизни не понадобятся больше никакие клиенты.

— Сомневаюсь, миледи, — спокойно возразил Каррузерс. — А теперь сядьте-ка на этот стул, чтобы я мог вас связать.

Я в отчаянии посмотрела на него, лихорадочно соображая, что еще сказать такого, что могло бы его пронять. Лицо Каррузерса было абсолютно спокойно, и я невольно поразилась тому, как такое безмятежное лицо в доли секунды может, в чем я уже успела убедиться, становиться таким злобным и враждебным.

— Садитесь, — повторил Каррузерс, и я поняла, что в случае неповиновения он без колебаний силой заставит меня выполнить это требование. Мне вовсе не хотелось, чтобы он избил меня до полусмерти, окончательно лишив возможности сопротивляться. Для того чтобы выбраться из ловушки, мне наверняка понадобятся все мои силы.

Я опустилась на стул. Он привязал мои ноги к его ножкам, затем вынул из кармана нож и перерезал веревку, которой были стянуты мои руки. Едва я почувствовала, что руки свободны, я сделала попытку выхватить у него нож, делая ставку на то, что для него это будет полной неожиданностью. Однако моя уловка не удалась: я лишь ухватилась за жесткие пальцы Каррузерса. Чувствуя, что ничего больше не остается, я изо всех сил вонзила ногти в его кисть, расцарапав кожу до крови. От наших с Каррузерсом резких движений стул, к которому я была привязана, закачался.

— Ах ты, маленькая сучка, — пробормотал Каррузерс и сильным движением вырвал свою руку с ножом у меня из пальцев. Затем, крепко сжав мое и без того уже травмированное запястье, он завернул руку назад, за спинку стула, и потянул ее кверху.

От боли заложило уши. Сквозь качающуюся перед глазами пелену красного тумана откуда-то издалека до меня донеслись слова:

— Советую больше не пытаться выкидывать такие штучки.

Я сидела неподвижно, боясь пошевельнуться, и всхлипывала от нестерпимой боли в руке и плече. Наконец Каррузерс немного ослабил свою хватку и сказал:

— Дай мне твою вторую руку.

Закрыв глаза, я медленно завела другую руку за спинку стула. Он быстро связал мне запястья и, обойдя вокруг стула, оказался прямо передо мной.

Думаю, что он не смог бы вызвать такого страха, если бы на его лице отражались хоть какие-то чувства, но оно было совершенно невозмутимо. По-прежнему страдая от боли, я бросила на него негодующий взгляд. Он же, сохраняя все то же бесстрастное выражение, внимательными, липкими глазами обшарил меня всю, от лица до ступней ног, словно раздевая. Щеки мои пылали от гнева, страха и унижения.