Рукопись Платона - Воронин Андрей Николаевич - Страница 48

— Я велю заложить коляску, — сказала княжна. — На улице тьма кромешная, вам не стоит идти пешком.

— Десятый час, — возразил Берестов, — пустяки. Мне будет полезно немного размять ноги перед сном. К тому же я обещал вам быть осторожным.

— А сами отправляетесь на ночь глядя один и даже от экипажа отказываетесь. Послушайте, возьмите хотя бы пистолет!

— Вы шутите, сударыня. Мы с оружием взаимно не переносим друг друга.

— Но это же совсем просто! — воскликнула княжна, снимая с крюков пистолет. — Взгляните, надо всего лишь взвести курок — вот так, — и...

— Вы не поняли, — мягко отводя в сторону ее руку с миниатюрным дуэльным «лепажем», возразил Берестов. — Я умею обращаться с оружием и даже недурно стреляю в цель. Однако никакая сила на свете не заставит меня выстрелить в живого человека, каким бы негодяем он ни был.

— Научитесь, — внезапно помрачнев, сказала княжна.

— Сомневаюсь, — твердо ответил Берестов.

— Эх, вы, революционер, — вздохнула Мария Андреевна и, поняв, что спорить бесполезно, повесила пистолет обратно на крючья, испытывая при этом странное смущение, словно была в чем-то не права.

Глава 11

Где-то в четвертом часу пополудни бечева, змеившаяся по полу и уходившая одним концом в непроглядную темень, а другим — в котомку на плече Еремы, вдруг задергалась, заходила из стороны в сторону, как леска с попавшимся на крючок сомом. Ерема поспешно сжал ее в кулаке, пока от бешеных беспорядочных рывков не размотался лежавший в котомке клубок.

— Во, дергает, леший, — сказал он с неодобрением и резко потянул бечеву на себя. Рывки и подергиванья мгновенно прекратились. — И чего дергает? Видать, случилось что-то.

— Ну так сходи к нему и узнай, что там стряслось, — раздраженно отозвался Хрунов, который в это время обследовал подозрительную трещину в стене. Отковырнув при помощи кинжала изрядный кусок штукатурки, он не обнаружил под нею ничего, кроме набивших оскомину кирпичей, откликнувшихся на его стук глухим непроницаемым звуком.

Ерема взял второй фонарь и убежал, тяжело бухая огромными косолапыми ступнями. Проводив его взглядом, Хрунов поднял руку, намереваясь продолжить обстукиванье стен, но тут же бессильно опустил ее. Он был здоров и бодр физически, но его дух уже не первый день пребывал в подавленном состоянии. Бесконечные подземные ходы и коридоры, перепутанные, как бабушкино вязанье, попавшее в лапы игривого котенка, давили на психику, навевая мрачные мысли. Хрунов уже начал подумывать, что вряд ли стоило бежать с каторги, дабы заживо замуровать себя в этих пыльных, воняющих плесенью подземельях. Бывший поручик дошел до того, что стал завидовать Ереме, которого такие мысли не посещали.

Огромная каменная махина древнего кремля была несоизмерима с двумя человечками, которые копошились внутри нее, как два жука в титанической куче навоза, и задача, которая с самого начала не выглядела легкой, теперь стала казаться Хрунову невыполнимой. Добиться успеха в этом непосильном деле можно только благодаря слепому везению, а везение что-то не приходило. Хрунов все чаще задумывался о том, что совершил ошибку, впутавшись в поиски клада, который мог вообще не существовать! Подумаешь, летопись! С тех пор, как была написана летопись, клад могли сто раз найти и присвоить — предки той же княжны Вязмитиновой, к примеру, или кто-то из князей Голицыных, вотчиной которых Смоленск был на протяжении многих веков, или вообще кто угодно. И потом, в летописи не было сказано, что казна Ивана Грозного спрятана именно в Смоленском кремле. Церковники действовали на ощупь, рассылая своих разведчиков во все концы матушки-России.

Хрунов вынул из кармана кожаный портсигар, выбрал из него тонкую сигарку и закурил, задумчиво оглядывая мощные стены в пятнах отвалившейся штукатурки. Да, в старину умели строить, и прятать тоже умели, так что вожделенный клад запросто мог оказаться не где-то впереди, а сзади, в уже обследованных поручиком коридорах, — лежал себе, надежно замурованный в каменной нише, отделенный от коридора такой толщей кирпича и известки, что его невозможно обнаружить никаким выстукиваньем. При таких условиях на поиски можно было потратить месяцы, годы, а то и всю жизнь и умереть от старости в этих пыльных каменных кишках, так ничего и не найдя...

Это была минутная слабость, и Хрунов терпеливо пережидал ее, сидя на корточках и выпуская дым в тускло освещенный фонарем сводчатый потолок. Он знал, что по собственной воле ни за что не откажется от поисков. Знал он и то, что, ввязавшись в это дело, обрек себя на пожизненную муку, избавить от которой его мог только найденный клад. В противном случае он так и умрет, гадая, было в подземелье сокровище или нет.

Поручик успел выкурить сигарку почти до самого конца, прежде чем вернулся Ерема, бегавший узнать, что стряслось у щербатого Ивана. Оказалось, что ничего особенного не стряслось: просто немец, которого с утра что-то не было видно, все-таки пришел и теперь, по словам Ивана, находился где-то под северной башней.

— Опять под северной, — сказал Хрунов, задумчиво глядя мимо Еремы. — Как медом ему там намазано. С чего бы это, а? Может, он что-то знает, чего не знаем мы?

Ерема пожал могучими плечами. Сказать ему было нечего, да Хрунов и не нуждался в его ответе.

— А славно было бы, если бы этот пес-рыцарь действительно что-то знал, — мечтательно продолжал поручик. — Тогда бы он мигом вывел нас на золотишко. Хуже, если он работает, как мы — наугад. Тогда, следя за ним, мы попусту тратим время.

— А чего — время? — отважился вставить Ерема. — Подумаешь, время! Щербатому все одно делать нечего.

— Вот разве что, — согласился Хрунов. — А что второй? Ну, тот, который во дворе копается?

— Нет их сегодня, — доложил Ерема. — И не появлялись. Видать, в другое место перебрались, а то и вовсе бросили это дело.

— Или нашли, что искали, — предположил Хрунов.

— Это вряд ли, — сказал Ерема. — Иван бы заметил.

— Водку пьет твой Иван, — сказал поручик, — в носу ковыряет да галок считает. Узнали, кто он такой, этот ваш барин в стеклышках?

— Кто таков, не знаем, — сказал Ерема, — а живет в доме самого градоначальника.

— Ого! Ты посмотри, Ерема, какое вокруг нас общество: княжна Вязмитинова, градоначальник и вся православная церковь. Не боязно тебе с ними тягаться?

— А я, сколько живу, столько с ними, проклятыми, и тягаюсь, — мрачно сообщил Ерема. — Дело привычное. Да оно и хорошо, что это воронье вокруг вьется. Князья да попы, они за версту поживу чуют. Раз они тут — значит, дело верное.

Хрунов хмыкнул и искоса посмотрел на Ерему, несколько удивленный его неожиданной рассудительностью. В словах одноухого, несомненно, что-то было.

— Правильно мыслишь, борода, — сказал поручик. — Я княжну знаю, у нее на золото и впрямь нюх, как у собаки. Ты еще только думать начинаешь, с какого бы конца к золоту подобраться, а она уж все под себя загребла, по подвалам распихала, замков понавесила и охрану выставила.

— Ишь ты, — уважительно проронил Ерема. — Крута барыня!

— Мы тоже не лыком шиты, — успокоил его Хрунов. — Погоди, брат, ты у меня еще отведаешь французской еды с царских блюд!

— Не знаю я никакой французской еды, кроме кошек да конины, — мрачно заметил Ерема, вызвав у Хрунова взрыв неудержимого хохота.

— А что, — сказал поручик, утирая заслезившиеся от смеха глаза, — чем тебе кошки не угодили? На золотом-то блюде, небось, и кошка за кролика сойдет! Только это, Ерема, не французская еда. Французская еда — это, брат, лягушки да ракушки морские, устрицами называемые.

— Тьфу! — сказал простодушный Ерема, и его передернуло. — Неужто они и впрямь лягушками харчатся? Я думал, это брехня.

— Как Бог свят, правда, — уверил его Хрунов. — И, говорят, вкусно.

— Тьфу, — повторил Ерема. — Экая пакость! Нешто я журавль — лягушек-то глотать?

— Глотают устриц, а лягушек варят и едят. Ну, чего скривился? Раков-то ты ешь и не кривишься! А чем, скажи на милость, лягушка хуже? Татары вот, к примеру, свинину есть не могут, тошнит их от одного ее вида, а ты давеча один цельного поросенка умял и даже не поперхнулся.